МЕСОАМЕРИКА глазами русских первопроходцев

 

 

 

 


 


 


 


 

Loading

 

 

 

 

Правители ацтеков >

«Флейта и уста Тескатлипоки»:
правитель в традиции науа долины Мехико

Анастасия Калюта

 

В доиспанский период территория современной Центральной Мексики, как впрочем, и всей Месоамерики в целом была зоной формирования и развития ранних государств полисного или номового типа, созданных различными этносами, сменявшими друг друга на протяжении двух тысяч лет, предшествовавших приходу испанцев. Несмотря на развитую систему социальной стратификации и значительный для доиндустриальных обществ экономический потенциал, типичное государственное образование Центральной Мексики представляло собой сосредоточенную на относительно небольшой около 10 кв.км. территории группу находившихся в синойкизме большесемейных общин, которых объединяли единые границы, общий аппарат управления, общие хозяйственные интересы и культ определенного божества-покровителя, нередко интерпретировавшегося как предок данной группы общин. У науа такое образование обозначалось биномом yn atl yn tepetl - т.е. «вода, холм», указывая на присутствие двух необходимых для возникновения мира космических элементов земли и воды [Montes de Oca 2002:79]. Действительно, altepetl (термин, образованный на основе вышеназванного бинома) был микрокосмом, который в своих тесных границах воспроизводил ту версию рождения и строения Вселенной, которой придерживались члены входивших в него общин, как правило, связанные еще и общей этнической принадлежностью. В территориальном отношении altepetl мог включать несколько небольших разбросанных поселений с единым культовым и административного центром или напротив состоять из одного компактного поселения, разделенного на полусамостоятельные «кварталы». Такую структуру изначально имели расположенные на острове Теночтитлан и Тлателолько. Подобные государства номового типа нередко могли в свою очередь объединяться в более крупное по масштабам политическое образование, которое, тем не менее, в структурном отношении воспроизводило организацию altepetl. Обычно оно возникало в результате возвышения одного из altepetl, вследствие его активной военной экспансии или удачных матримониальных альянсов, а чаще всего удачного сочетания того и другого. Тогда он превращался в huey altepetl, т.е. «старший» или «великий» altepetl, которому подчиненные центры обязаны были платить дань, помогать в проведении крупных общественных работ и в военных действиях. Зависимые центры также должны были участвовать в ритуалах в честь бога-патрона своего huey altepetl, а их правители брать себе в жены женщин из правившей в нем династии. Очень часто правители зависимых центров практически назначались правителями huey altepetl, хотя из числа местных династов. Правители зависимых altepetl должны были регулярно собираться в huey altepetl для решения судебных дел, распределения повинностей и согласования военных действий.

На основе altepetl в Центральной Мексике к приходу испанцев сложились еще более крупные образования, границы которых во многом совпадали с границами основных этнических групп науа. Основой для их возникновения чаще всего служила военная угроза, а принципы интеграции были те же, что и в рамках tlatocayotl: даннические обязательства подчиненных центров, координация военных действий, междинастические браки. К моменту прихода испанцев только в долине Мехико существовало восемь таких объединений: Мешикатлан с центром в Теночтитлане, Аколуакан с центром в Тескоко, Тепанекан с центром сначала в Аскапоцалько, затем в Тлакопане (Такуба колониального периода), Шочимилько, Чалько, Кулуакан, Куитлауака и Мишкик. Последние два центра представляли собой позднейшие ответвления от Кулуакана. Любопытно, что титул главы каждого такого образования включал в себя и название данного объединения и той группы науа, с которой ассоциировалось данное объединение. Так, глава Аколуакана именовался chichimeca tecuhtli («владыка чичимеков»), поскольку бродячие племена чичимеков считались главными предками аколуа, а глава тепанеков - tepaneca tecuhtli (т.е. «владыка тепанеков»). Стоит отметить, что при этом науа накануне Конкисты воспринимали себя в первую очередь как члены определенного altepetl и предпочитали именовать себя теночками, уэшоцинками, чолультеками по имени altepetl, в котором они жили, даже если он входил в более крупное политическое образование [Lochkhart, 1993:91]. Более того, в текстах, написанных самими науа или с их слов, термин altepetl используется и по отношению к образованиям, которые испанские авторы предпочитали именовать «империями» в силу их масштабов. С точки зрения самих науа разница между altepetl заключалась не только в масштабах, но и в наличии или отсутствии собственной династии правителей tlahtoque (мн.ч. от tlahtoani). Они считались потомками тольтеков - легендарных предшественников науа в долине Мехико, создателей государственности и цивилизации или даже от их правителя Кецалькоатля, культурного героя и бога-демиурга [Chimalpahin 1998:1:79,173; Icazbalceta García 1892:3:77]. С точки зрения доиспанской идеологии науа долины Мехико именно это обстоятельство определяло возможность возвышения altepetl среди своих соседей, расширения его территории, получения большего количества дани и благоволения со стороны высших сил.

Само слово tlahtoani является отглагольным существительным образованным от глагола tlahtoa- «говорить», «вещать», что как нельзя более точно отражает представление об основном предназначении правителя служить посредником между людьми и правящими Вселенной божествами. В текстах 6-й книги «Флорентийского Кодекса», посвященных ритуалам интронизации нового tlahtoani он именуется «флейтой», «устами», «зрением» и «слухом» Yohualli Ehecatl (науат. «ночь ветер») [Sahagun 1979:2:19,37,44]. Согласно Саагуну этим эвфемизмом обозначали только двух богов: бога-творца и одновременно разрушителя Вселенной Тескатлипоку, рабами которого считались все живущие на земле, и Уицилопочтли, бога-покровителя астеков-мешика, приведшего их в долину Мехико, который также рассматривался как ипостась Тескатлипоки [Sahagun 1979:2:202]. В речах, посвященных новому правителю, подчеркивалось, что он лишь представитель Тескатлипоки на земле, его подобие (науат. teixiptla), инструмент посредством которого всемогущее божество правит людьми. Так, например один из его приближенных в специальном обращении к правителю говорил:

«Во всем, что касается твоего сана ты подобие бога, хотя и являешься нашим родственником и другом, и сыном, и братом, мы не равны тебе и не считаем тебя человеком, потому что ты уже несешь в себе образ, и подобие и лик нашего бога, который говорит внутри тебя и наставляет нас твоими устами» (Курсив мой - А.К.) [Sahagun 1979:2:47-48]

То же самое представление в еще более ясной форме проявляется в молитве нового tlahtoani к Тескатлипоке о даровании благополучного правления.

«Отныне я твои уста и твое лицо, и твои уши, и твои зубы, и твои ногти, хотя я всего лишь бедный человек, я должен сказать, что, я, недостойный, являюсь твоим подобием и представляю тебя, и слова, которые я произнесу, будут считаться твоими собственными словами, и мое лицо будут чтить как твое лицо, и мой слух как твой слух и наказания, назначенные мною, будут исполнены, как будто ты сам их назначил» [Sahagun 1979:2:40].

Роль правителя как посредника между богами и людьми, или даже точнее орудия богов отражается и в целом ряде биномов, обозначавших tlahtoani. Он именуется in tentli in camachalli - «губа, челюсть», in ixtli in nacaztli - «глаз, ухо», in tlapitzalli in tlaxouitl - «флейта, барабан» и, наконец, in tlantli in iztli - «зуб, коготь», последний бином недвусмысленно указывает на право tlahtoani карать преступников и нарушителей, установленных правил подобно тому, как это делают Уицилопочтли и Тескатлипока во время своих ночных странствий по земле [Montes de Oca 2000,180]. Как представитель высшей карательной инстанции правитель определяется и как tecuani - «свирепый зверь», «ягуар» «сияющий факел» [Sahagun, 1979:2:20]. Стоит сказать, что ягуар является одним из многочисленных нагуалей животных-двойников Тескатлипоки, и в облике ягуара Тескатлипока изображался в одной из своих наиболее важных ипостасей Tepeyollotl - «сердце гор». Равным образом, Yohualli Tepoztli («Ночной топор») еще одна из многочисленных и наиболее устрашающих ипостасей этого непредсказуемого божества [Sahagun 1979:1:!]. Tlahtoani «полон скорпионов и крапивы» (науат. сoloyotoc, tzitzicazzotoc) и любой, кто находится рядом с ним, подвергает себя опасности, как если бы он попал в силок (tzonhuaztli) или в колодку (tlaxapuchtli) [Sahagun 1979:2:202].

Но одновременно tlahtoani — это chalchahuitl «драгоценный жадеит», teoxiuhuitl — «бирюза», ocotl — «светоч», и, кроме того, in teta in tenan — «отец и мать» жителей altepetl, in ahuehuetl in pochotl — «таксодия, сейба», т.е. дающий свою защиту всем нуждающимся, подобно тому, как эти могучие деревья дают тень для всех [Sahagun 1979:2:14-16,201]. Оба эти бинома служили также как общие обозначения предков, причем первый из них «отец и мать» очень часто использовался как эвфемизм для бога огня Шиухтекухтли (науат. «бирюзовый владыка» или «владыка времени»), очень часто отождествлявшегося с Ометеотль (науат. «божество двойственности») андрогинным первопредком всего живого во Вселенной [Sahagun 1979:2:37]. Постоянный атрибут Шиухтекухтли, бирюзовая диадема (xiuhhuitzolli или copilli) - одновременно одна из главных инсигний любого правителя науа. В хрониках Чимальпаина сам акт восхождения на престол описывается с помощью стандартной формулы copilli quitlalilique «на него возложили диадему» [Chimalpahin, 1998:1:56,74,110,127]. По свидетельствам 2-й книги «Флорентийского кодекса» и «Кодекса Борбоникус» в Теночтитлане во время последнего 18-го месяца обрядового календаря Ицкалли (науат. «рост») tlahtoani персонифицировал Шиухтекухтли во время особого «танца владык», который исполняли все знатные лица Теночтитлана, причем в «Кодексе Борбоникус» изображение tlahtoani в костюме Шиухтекухтли дополнено сделанным по-испански комментарием «Моктесума, который выходил с инсигниями верховного бога» [Anders, Maarten, 1991:f 23].

Как «отец и мать» своих подданных tlahtoani должен «осыпать их сокровищами», «обогащать их», «платить им свой долг», т.е. давать им наставления о том, как надлежит себя вести во всех случаях жизни [Sahagun, 1979:2:200]. Произнесение подобного наставления о правилах поведения и гармоничной жизни социума было одной из первых обязанностей нового tlahtoani сразу же после его избрания. Как заботливый родитель tlahtoani «качает на коленях» «несет на спине» или «держит в руках» своих «детей», т.е. поданных [Sahagun, 1979:2:14-16,199-200]. Наиболее устойчивая метафора для описания самого акта правления: «Связку людей, ношу людей ты кладешь на плечи, ты несешь на спине» [Montes de Oca 2000:180; Sahagun, 1979:2:200]. Правитель также обладатель in matlatl in toxpalatl - «бирюзовой воды, желтой воды», сакральной влаги символизирующей начало жизни [Sahagun 1979:2:37]. Следует отметить, что у науа цикл родильных обрядов начинался с омовения новорожденного повитухой и на листе 37 6-й книги «Флорентийского Кодекса» правитель изображен в роли «повитухи», омывающей «новорожденных», т.е. своих подданных. Также как, источник жизни, tlahtoani уподоблялся солнцу, а его смерть - солнечному закату. «Взойдет ли еще раз бирюзовый щит солнца?» говорилось в этом случае и подобно тому, как заход солнца подвергал опасности существование мира, отсутствие правителя делало невозможной нормальную жизнь в государстве [Sahagun 1956:81].

Конкретные обязанности tlahtoani весьма пространно описываются в той же 6-й книге «Флорентийского Кодекса» в речи, составленной от лица верховного жреца просящего богов оказать милость новому кандидату, из которых здесь приводится лишь очень краткий отрывок: «Велика опасность... Горе воинам, которые ищут смерти и думают лишь о поле битвы... когда они возьмут пленника кому они его представят?! И если сами они попадут в плен, кому они дадут знать об этом?! Нет ныне никого, кто будет оплакивать пленных, вздыхать по пленным, нет никого, кто даст знать о них их родным... Горе имеющим тяжбы... Кто рассудит и помирит их и освободит их от распрей?!... И те, кто заслуживают смерти, кто им вынесет смертный приговор?! ...Кто сядет на место судьи, кто займет циновку судьи?!... Кто выберет судей, что ведают делами простого народа?! Кто прикажет бить в барабаны и трубить в трубы, чтобы собрать народ для войны?! Кто объединит и поведет в бой испытанных воинов и вельмож, закаленных на войне?!» [Sahagun, 1979:2:21]

Итак, tlahtoani, как следует из вышеприведенного отрывка, был в первую очередь, главнокомандующим во время военных действий. Как утверждается в источниках группы Хроники X, и в «Сообщениях» Чимальпаина, он, как правило, лично принимал участие в сражениях, часто рискуя жизнью и получая серьезные ранения, как это произошло с Ашайакатлем, отцом Мотекусомы Шокойоцина [Alvarado Tezozomoc 1975:162; Chimalpahin 1998:1:271:2:107; Perez Rocha 2002:77]. В милитаризированным обществе науа, где каждый мужчина считался рожденным для войны, эта функция tlahtoani была столь важна, что путь к достижению верховной власти лежал через военные заслуги [Sahagun, 1953:8:61]. Особое значение военные успехи кандидата имели именно в Теночтитлане, который выжил и поднялся на уровень местного гегемона за счет военной экспансии. У мешика в отличие от их соседей из Тескоко не существовало никаких жестких правил относительно того, кто из родственников умершего tlahtoani должен наследовать ему. Разумеется, и среди мешика любой претендент на «сидение орла и ягуара» должен был принадлежать к tlahtocapipiltin, т.е. потомкам предыдущих правителей, поскольку, стать легитимным tlahtoani мог только человек, в жилах которого текла тольтекская кровь [Chimalpahin, 1998:1:173]. Но, благодаря принятому среди знати науа, в особенности среди tlahtoque обычаю полигинии (по утверждению анонимного составителя «Кодекса Туделы» у самого Мотекусомы Шокойоцина было около 600 супруг) в кандидатах, удовлетворявших этому требованию, не было недостатка. Гораздо важнее, по крайней мере, с середины XV века момента, когда мешика освободились от обременительной опеки более могущественного соседа тепанекского altepetl Аскапоцалько, стало прохождение будущим правителем всех ступеней сложившейся к тому периоду военной иерархии, основанной на личных подвигах на поле боя, в особенности взятии пленных предназначавшихся в жертву богам Теночтитлана [Alvarado Tezozomoc 1975:71; Duran 1967:2:137; Sahagun 1953:8:61]. Продвигаясь, таким образом, по этой иерархической лестнице, будущий правитель к моменту своего избрания обычно уже занимал одну из 4 высших после tlahtoani должностей в Теночтитлане [Alvarado Tezozomoc 1975:325; Chimalpahin 1998:1:239, Duran 1967:137; Perez Rocha, 2002:77,127]. Как правило, это была либо должность tlacatecatl — буквально «начальник людей», которую испанские авторы переводят обычно как capitan general, или tlacochcalcatl — «начальник дома дротиков», который по утверждению некоторых авторов был в большей степени связан с обеспечением войска оружием [Duran D 1967, 72; Sahagun 1953:8:31; Mendieta 1870:152; Torquemada 1723:1:196]. Однако, в таких источниках как, например «Индейская монархия» Хуану де Торкемада обязанности носителей обеих должностей в равной степени соответствуют обязанностям командующих крупными военными операциями без какой-либо специализации их функций [Torquemada 1723:1:145, 218,271].

Tlahtoani был не только верховным судьей, как свидетельствует все тот же отрывок из 6-й книги «Флорентийского Кодекса», но и верховным законодателем. Диего Дуран и Эрнандо Альварадо Тесосомок, Хуан де Товар перечисляют ряд новых норм, введенных предком Мотекусомы Шокойоцина Мотекусомой Илуикаминой. Хотя с точки зрения современного наблюдателя они в большей степени касаются этикета и правил поведения в обществе, так как, например, согласно этим нормам простолюдины не могли носить одежду ниже колен, так как эта привилегия принадлежала отныне знати [Alvarado Tezozomoc 1975:229;Duran 1967:366-367;Tovar 1979:41-42]. Следует помнить, что общество мешика, как и любое другое раннегосударственное общество, не знало разграничения между законом и нормой этикета в современном понимании. Поэтому же человек, попавший не в то помещение пусть даже случайно, где ему следовало находиться по его званию или присвоивший себе знаки отличия, на которые он не имел права, подлежал смертной казни [Sahagun 1953::56]. Судя по свидетельствам Хроники X, все нововведения подобного рода должны были исходить от tlahtoani, который таким образом объединял в своем лице исполнительную и судебную власти [Alvarado Tezozomoc 1975:231; Duran 1967:367; Tovar 1975:42]. Его резиденция — tecpan имела специальные залы для судебных заседаний, причем дела знатных людей и дела простолюдинов слушались в разных залах. Ввиду большого количества дел и их разнородности (от чисто уголовных с точки зрения науа правонарушений вроде пьянства или адюльтера до спора о земельных границах и распределении повинностей), tlahtoani обычно оставлял за собой лишь вынесение окончательного приговора по наиболее важным вопросам, в первую очередь, касавшихся передела территориальных границ, изучением которых до этого занимались его советники. Берналь Диас дель Кастильо, имевший возможность наблюдать Мотекусому при исполнении последним обязанностей верховного судьи, пишет: «Я помню, что когда к нему приходили великие касики из других земель с тяжбами о границах и поселениях и тому подобных вещах, ему приносили нарисованное на полотнищах из хенекена изображение дела и с помощью очень тонких заостренных палочек показывали причину тяжбы и тут же с Монтесумой находились два старика, великих касика, и когда эти судьи хорошо ознакомились с делом, они сообщали Монтесуме свое решение, а он в нескольких словах отпускал тяжущихся и отдавал распоряжение кому должны принадлежать земли или поселения» [Díaz del Castillo, 1975:308].

В руках правителя также фактически находилось руководство экономической жизнью и политикой государства. Как во всех раннегосударственных обществах tlahtoani принадлежал контроль над редистрибуцией, распределением всех экономических ресурсов в его державе. Его резиденция была не только административным центром, но и гигантским складом, куда поступала дань их всех зависимых центров [Diaz del Castillo 1975:289,291; Lopez de Gomara 1852:340-341]. Количество и разнообразие видов дани, хранившейся в резиденции Мотекусомы, буквально потрясли испанцев. По утверждению конкистадора Алонсо де Охеды, на одном из дворцовых складов в особых корзинах хранились даже... вши, которыми платили дань, те, кто не мог предложить своему «отцу и матери» ничего более [Cervantes de Salazar 1974:381; Torquemada 1723:1:196]. Однако львиную долю того, что хранилось в дворцовых кладовых составляло то, что имело наибольшее значение в экономической жизни науа доиспанского периода, как простого народа, так и элиты: хлопчатобумажные ткани и одежда из них, бобы какао (и то, и другое являлось единицами обмена у науа в доиспанскую эпоху), украшения, парадные военные костюмы, оружие, а также запасы продовольствия, в первую очередь маиса, фасоли и амаранта, основных продуктов питания науа [Kingsborough 1830:1:19-57; Sahagun 1953:8:59; Alvarado Tezozomoc 1975:498-499]. C момента своей интронизации, tlahtoani получал право распоряжаться всеми этими ценностями по своему усмотрению. Впрочем, следует оговориться, что воля tlahtoani в этом случае достаточно строго регламентировалась сложившимися представлениями о его обязанностях. Как «отец и мать» своих подданных tlahtoani не мог оставаться равнодушным к их страданиям в неурожайные годы и даже в те трудные дни месяца Huey Tococontli (науат. «великое бдение»), примерно соответствовавшего первой половине июля в юлианском календаре, когда предыдущий урожай был съеден, а новый еще только вызревал [Sahagun 1979:1:49-50]. Именно tlahtoani в этом случае брал на себя обязанность снабжать голодавших macehualtin продовольствием с дворцовых складов [Sahagun 1979:1:49] В более благополучные месяцы запасы шли также на содержание многочисленной челяди, наложниц, ремесленников и чиновников, живших или кормившихся при дворе правителя. В обязанность tlahtoani входило вручение инсигний и воинских нарядов всем отличившимся на войне (отсюда изобилие парадных военных костюмов и украшений, свидетельствовавших о военных заслугах), одаривание послов и представителей правившей элиты дружественных и недружественных государственных образований, прибывавших обычно в Теночтитлан как раз по случаю восшествия на престол нового правителя или празднования его побед, выплата «жалования» натурой чиновникам и тем ремесленникам, которые выполняли заказы tlahtoani [Sahagun 1979:1; Sahagun 1958:8:53,59; Duran 1967:2:421,473,492; Alvarado Tezozomoc 1975:499]. Из этих же кладовых поступало все необходимое и для проведения с должным блеском, как обрядов годового цикла, так и празднеств, связанных с политическими успехами Теночтитлана. По крайней мере, с середины XV века tlahtoani сам назначал calpixque (науат. «хранители дома»), чиновников, совмещавших функции сборщиков податей и управляющих зависимыми территориями [Sahagun 1953:8:59; Van Zantvijk 1989:107]. Кроме того, именно tlahtoani распоряжался организацией рынка. Он устанавливал рыночные дни, назначал лиц, ответственных за порядок на рынке и распределения торговых мест, определял, что и в каком количестве должно продаваться [Sahagun 1953:8:67].

Трудно переоценить значение ритуальных функций правителя в обществе науа, как и в любом другом обществе подобного типа. Собственно, с момента своего восшествия на престол правитель не жил, а священнодействовал. Дуран даже утверждает, что золоченый лук, одна из инсигний tlahtoani, как раз символизировала его двойную природу воина и жреца [Duran 1967:2:89]. Поэтому неудивительно, что часто, очень трудно провести границу между совершаемым tlahtoani сакральным актом и, к примеру, тем, что в современном мире рассматривается как политическое действие. Одним из первых мероприятий, которое должен был осуществить каждый новый властелин Теночтитлана, был так называемый в литературе «иннаугурационный поход» или точнее «омовение рта в крови» или «мытье ног в крови», как называли этот акт сами мешика [Broda 1979:87; Alvarado Tezozomoc 1975:387]. Это был самый настоящий военный поход, тщательно спланированный и подготовленный, кроме того, вполне прагматично направленный против взбунтовавшегося или открыто демонстрирующего свою враждебность центра. Тем не менее, его главной целью было захват возможно большего числа пленных для принесения их в качестве благодарственной жертвы богам-покровителям Теночтитлана, а заодно и проверка того, действительно ли в данного правителя вошел «дух Тескатлипоки» во время предшествовавших походу четырех дней уединения и поста. Только после этого tlahtoani действительно получал всю полноту власти. Другие примеры неразделимости светских и культовых функций правителя в доиспанскому обществе науа - танцы с музицированием и игра в мяч, которые Саагун в соответствии с собственным пониманием отнес к числу развлечений правителя [Sahagun 1953:8:29-30]. Тем не менее, одно только описание нарядов tlahtoani, в которых он выходил танцевать, (например типичные для Шипе-Тотека, одного из божеств войны, головной убор из перьев розовой колпицы, золотые серьги и золотая перевязь на предплечье, сандалии, украшенные полосками из шкуры оцелота) и строгая регламентация их проведения (за фальшивую ноту или лишний шаг в танце сопровождающих ожидала смертная казнь) недвусмысленно свидетельствуют о чисто культовом характере этих «развлечений» [Sahagun 1853:8:27-28]. К тому же известно, что правитель лично возглавлял ритуальные танцы во время календарных важнейших празднеств Izcalli, Tlacaxipehualiztli, Ochpaniztli, причем в первом случае он сам, по-видимому, являлся имперсонатором (науат. teixiptla) бога Шиухтекухтли, которому был посвящен месяц Izcalli [Sahagun 1979:1:24;51,72]. То же можно сказать и об игре в мяч, которая была известна народам Месоамерики, по крайней мере, с формативного периода (2200-300гг. до н.э.) и являлась одним из важнейших обрядовых действ, обеспечивавших изобилие дождей и плодородия, а также средством узнать будущее. В контексте данного эссе интересно упомянуть, что согласно Торкемаде и Альве Иштлилшочитлю проигрыш Мотекусомы Шокойоцина в его игре с Несауальпилли был одним из знамений грядущей гибели государства мешика и прихода испанских завоевателей [Ixtilixochitl 1975:412; Torquemada 1723:2:212]. В число сакральных действий входила также ежегодная охота в 9-й из 18 месяцев обрядового календаря науа Кечолли на холме Чапультепек (совр. центр г. Мехико), посвященная покровителю диких животных богу Мишкоатлю. Согласно описанию Мотолинии tlahtoani должен был участвовать в ней в обязательном порядке и каждое пойманное животное, будь то даже ящерица, охотники представляли ему [Motolina 1858:48].

Помимо участия tlahtoani в обрядах годового цикла, в его обязанности входило проведение оказзианальных обрядов, в первую очередь, связанных с военными действиями. Правитель не только лично приносил в жертву захваченных в каждом походе пленников, но и, как свидетельствует процитированная выше речь верховного жреца, должен был проводить обряд оплакивания павших и торжественного посвящения отличившихся в более высокий военный ранг [Sahagun 1953:8:53, 1979:2:21]. Кроме этого, он подобно другим жрецам должен был приносить жертвы Солнцу своей кровью и перепелами (птице, посвященной Солнцу) и в своем качестве медиатора между богами и людьми заниматься астрономическими наблюдениями. Последняя обязанность считалась для tlahtoani столь важной, что в хрониках Дурана и Тесосомока в наставлениях, которые даются Мотекусоме Шокойоцину о том, как он должен выполнять свой долг правителя, рекомендуется обращать особое внимание на положение ритуально значимых для мешика созвездий Плеяд и Ориона, по которым можно было узнать будущее [Duran 1967:2:371; Tezozomoc 1975:283].

Давая общую оценку статуса правителя в доколониальном обществе науа, в первую очередь, стоит обратить внимание на представление о его двойственной природе. Немаловажным здесь является то обстоятельство, что вопреки распространенному мнению в отличие от «империи» Тауантинсуйю или государств майя классического периода в обществе науа не существовало конвенционального представления о божественном происхождение правителя и, соответственно, его изначально божественной сущности. Весьма вероятно, что именно правители Теночтитлана предпринимали попытки внедрить подобную идею в умы своих поданных, как можно заключить на основании одного из эпизодов «Хроники Мешикайотль» Эрнандо Альварадо Тесосомока и «Всеобщей и естественной истории Индий, Островов и Твердой Земли Моря-Океана» испанского хрониста Гонсало Фернандеса де Овиедо. В первом источнике есть предание, повествующее о чудесном зачатии Мотекусомы Илуикамины, (деда или согласно другими версиям прадеда Мотекусомы Шокойоцина) при непосредственном содействии Тескатлипоки. В предании говорится о том, как второй тлатоани Теночтитлана Уицилиуитль посватался к Миауашиуитль, дочери Осомацинтеуктли, правителя Куауанауака (совр. г. Куэрнавака, столица шт. Морелос), которая жила во дворце, окруженном кольцом из ядовитых змей, скорпионов и пауков. Когда Уицилиуитль получил отказ от Осомацинтеуктли, ему в ту же ночь во сне явился Тескатлипока и посоветовал выстрелить из лука в сторону дворца, в котором была заключена девушка [Alvarado Tezozomoc 1949:94]. К наконечнику стрелы бог повелел прикрепить драгоценный жадеит, переливавшийся всеми цветами радуги, (символ новой жизни) и сам направил полет стрелы Уицилиуитля так, чтобы она попала прямиком во двор, где находилась Миауашиуитль, которая, удивившись неизвестно откуда появившемуся подарку, из любопытства попробовала его на вкус. В тот же момент камень сам вошел в ее лоно, и Миуаушиуатль забеременела [Alvarado Tezozomoc 1949:95]. Так был зачат Мотекусома Илуикамина, положивший начало активной военной экспансии мешика за пределами долины Мехико, и ставший одним из основателей Тройственного союза Теночтитлана, Тескоко и Тлакопана. Этот эпизод помимо столь активного вмешательства Тескатлипоки имеет прямые параллели с мифами о появлении на свет двух важнейших божеств позднего постклассического периода Кецалькоатля и Уицилопочтли. Согласно «Анналам из Куаутитлана» мать Кецалькоатля Чимальман «проглотила драгоценный камень... и зачала сына» [Velazquez, 1945:9-10]. Коатликуэ, мать Уицилопочтли, зачала его при помощи клубка шерсти, спустившегося с неба, который она спрятала под юбкой [Sahagun 1979:1: f.12-13v]. Возникает вопрос - не было ли у правителей Теночтитлана скрытого желания уподобить зачатие одного из созидателей недолговечного процветания династии зачатию бога создателя цивилизации и основателя царской власти и зачатию своего божественного патрона Уицилопочтли. Чрезвычайно близкая к мифу о зачатии и рождении Уицилопочтли версия родословной Мотекусомы Шокойоцина изложена в первой главе 38-й книге «Общей и естественной истории Индий» Гонсало Фернандеса Овьедо. Характер последней вызывает ассоциации с игрой в испорченный телефон. Сам Овьедо заявляет, что он только копирует текст сообщения, присланный ему из Венеции его другом Джованни Батиста Рамусио, который, в свою очередь, скопировал сообщение, составленное первым вице-королем Новой Испании Антонио де Мендосой для Карла V между 1535-1540 гг [Fernandez Oviedo 1853:1:531]. Следует отметить, что Антонио де Мендоса опирался на свидетельства информаторов-науа и, таким образом, перед нами аборигенное предание, неизбежно искаженное в результате его переложения несколькими авторами европейцами - в той версии, в которой это предание изложено в хронике Овьедо. Согласно версии Овьедо, бабкой Мотекусомы Шокойоцина была жрица в храме Уицилопочтли, давшая обед целомудрия. Однажды, когда жрица убирала храм, со статуи бога упало несколько перьев, которые она спрятала на груди. Затем ее внезапно объял глубокий сон, в котором ей привиделось, что Уицилопочтли пришел и лег с ней [Fernandez Oviedo 1851:3:532]. В данном случае поразительно сходство этого эпизода с мифом о зачатии Уицилопочтли, изложенным во «Флорентийском Кодексе». В случае с безымянной жрицей Уицилопочтли скептически настроенный испанец полагает, что вся история была выдумана самой провинившейся жрицей - с целью избежать наказания [Fernandez de Oviedo 1853:3:531]. Тем не менее, разгневанные жители Теночтитлана изгнали ее из города, и она нашла укрытие в некой области, где родила сына Гуатезуму (интересный гибрид из имен Уицилопочтли, которое также писалось иногда Гуицилопочтли, и Мотекусома), с первых же лет жизни отличавшегося необыкновенной силой, красотой и воинственностью и погибшего в битве. Он, согласно Овьедо, был отцом Мотекусомы Шокойоцина, который унаследовал мужественный дух своего отца, и в возрасте 12 лет был выбран военачальником для войны с соседними провинциями, покорив их всех, включая Тлашкалу, в действительности остававшуюся независимой вплоть до прихода испанцев. Таким образом, он стал правителем [Fernandez Oviedo 1851:3:532].

Тем не менее, даже, несмотря на весьма вероятные попытки подобного рода со стороны правителей Теночтитлана, им, похоже, так и не удалось внедрить идею своего неземного происхождения в число априорных составляющих идеологии мешика-теночка, не говоря уж о полном отсутствии какого-либо упоминания о нем в хрониках их соседей аколуа или чалька. В уже неоднократно процитированных выше речах, которые надлежало произносить во время обряда интронизации tlahtoani, записанных Саагуном уже в колониальный период, красной нитью проходит именно идея его двойственной природы. Сам по себе будущий правитель не имеет никаких принципиальных отличий от любого из своих родственников или даже простолюдинов [Sahagun 1979:2:12-13]. Напротив, в контексте столь характерной для раннегосударственных обществ инверсии статуса правителя в начальный период его интронизации он наиболее презренный из всех смертных, «слепец», «темное облако» и даже «кучка экскрементов» [Sahagun 1979:2:34,37] Сам правитель в том же обращении молитве к Тескатлипоке говорит об отсутствии у него каких-либо способностей к управлению и называет себя macehualli, что в категориях общества науа доиспанского периода имело семантический оттенок близкий к нашим понятиям «холоп» и «раб» [Sahagun 1979:2:35]. В начале этой речи он прямо заявляет: «Я достоин лишь того, чтобы мои глаза ослепли, а члены усохли и сгнили, я достоин лишь того, чтобы ходить в лохмотьях и ветхом плаще, это все, чего я заслуживаю» [Sahagun 1979:2:35]. В обращении к Тескатлипоки верховного жреца также выражается удивление по поводу того, что бог установил свой выбор на столь ничтожном и ничем не выделяющемся человеке [Sahagun 1979:2:13]. Далее, в речах подчеркивается, что личность tlahtoani сама по себе не имеет никакой особой ценности и повиноваться ему следует лишь в силу того, что всемогущие боги по причинам, непонятным для простых смертных, избрали его своим инструментом («флейтой», «устами») для общения с людьми и осуществления своей воли, вложив в него лишь на краткое время частицу своего «дыхания», которую они же в любой подходящий момент могут отнять. Во всем остальном tlahtoani сохраняет свою смертную, бренную природу и также уязвим для вредоносных воздействий и гнева богов, как и любой из его подданных. Здесь прослеживается четкая параллель с teixiptla, лицами, предназначенными в жертву определенному божеству, которых во время обрядов предшествовавших жертвоприношению наделяли всеми атрибутами этого божества и рассматривали как их представителей. Напомним, что исполнение роли teixiptla того или иного божества также входило в число ритуальных обязанностей tlahtoani. Можно сказать, что личность tlahtoani должна была полностью аннигилироваться в исполняемой им функции божественного инструмента, медиатора между богами и людьми.

В этом отношении стоит обратить внимание на иконографию Мотекусомы Шокойоцина в традиции науа, о которой мы имеем достаточно полное представление не только благодаря письменным 5 источникам, объединенным нами в группу B, но сохранившемуся барельефу правителя, высеченному на восточном склоне холма Чапультепек в г. Мехико. Добавим, что традиция высекать изображения правителей Теночтитлана на холме Чапультепек возникла еще в 60-е годы XV в. при Мотекусоме Илуикамине [Nicholson 2002:380]. Что же касается 5 пиктографических кодексов, то, как уже отмечалось выше в самом раннем из них «Кодексе Борбоникус» Мотекусома представлен как имперсонатор Шиухтекухтли со всеми инсигниями этого божества, в 4 остальных, т.е. «Кодексе Мендосы», «Кодексе Коскацин», «Ватиканском кодексе А» и «Кодексе Теллериано-Ременсис» Мотекусома изображен непосредственно в своем качестве tlahtoani, в полном соответствии с жесткими канонами изображения правителя в традиции науа, т.е. сидящим на icpalli, низком троне с высокой чуть наклоненной спинкой в характерной позе с согнутыми перед собой коленями [Códice Cozcatzin 1998:1:12 Kingsborough 1830:1: 14, 23; Kingsborough 1830:2:86]. Как и в случае с изображениями других tlatoque его тело полностью закрыто длинной мантией бирюзового цвета с красной каймой xiuhtlalpiltilmatli, одной из главных инсигний правителей доиспанской Мексики, а голову венчает xuihhuitzolli, уже упоминавшаяся нами бирюзовая диадема. Лицо Мотекусомы во всех 4 случаях лишено каких-либо индивидуальных черт, отсутствует даже небольшая черная бородка, известная по описаниям испанцев и если бы не тщательно выписанная отдельно идеограмма имени Мотекусома, его невозможно было отличить от изображений других tlatoque. Столь же стилизованным в соответствии с доиспанскими канонами было, по-видимому, и частично сохранившееся скальное изображение Мотекусомы, которое автор данной статьи имела возможность подробно изучить во время своего пребывания в Мехико в ноябре 2004 года. Хотя лицо на барельефе полностью утрачено, все остальные сохранившиеся части совпадают с его описанием в «Мексиканской хронике» Альварадо Тесосомока, по которому можно судить, что Мотекусома, как и все его предшественники в данном случае изображен как teixiptla, т.е. имперсонатор Шипе-Тотека (науат. «Ободранный Наш ладыка»), одного из многочисленных ипостасей Тескатлипоки в его качестве вечно молодого военного вождя [Alvarado Tezozomoc 1975:499]. Инсигнии Шипе-Тотека, включая головной убор из перьев фламинго, рубашку, имитирующую содранную с пленника кожу, юбку из перьев кецаля, щит с разделенным на три части полем, маленький золотой барабан и chicahuaztli, длинный жезл с погремушкой tlahtoque надевали во время военных походов [Kingsborough 1830:2:129; Códice Cozcatzin 1994:104; Alvarado Tezozomoc 1848: 155; Sahagun 1953:8:33] Барельефы Чапультепека по свидетельству источников традиции «Хроники Х» призваны были увековечить военные подвиги tlatoque Теночтитлана, но едва ли их индивидуальные черты. Показательно, что и в описании данного барельефа в «Мексиканской Хронике» подробнейшим образом перечисляются все детали костюма Шипе-Мотеуксомы, в то время как о его внешности не сообщается ничего конкретного [Alvarado Tezozómoc 1975:499].

В силу своей позиции сакральной фигуры, медиатора между богами и людьми tlahtoani всегда был окружен строгим этикетом, которого должны были придерживаться как все его подданные, включая самых высокопоставленных приближенных, так и он сам. Прежде всего, как носитель определенных магических качеств tlahtoani должен был по возможности избегать близких контактов со своими поданными, подобно тому, как это делали жрецы высокого ранга, пребывавшие в непосредственном общении с суровыми божествами. Поэтому, за исключением важнейших обрядов празднеств Izcalli, Tlacaxipehualiztli, Toxcatl, Panquetzalli, торжественных выступлений в поход и возвращений из похода tlahtoani почти не появлялся на публике и эти появления всегда носили исключительно торжественный и строго ритуализованный характер. По свидетельству конкистадора фрая Франсиско де Агиляра, когда он и его спутники во главе с Кортесом вошли в Теночтитлан, чтобы встретиться с Мотекусомой Шокойоцином первым, что они увидели, были: «две колонны очень высокопоставленных лиц, которые тянулись на расстоянии двух или трех выстрелов из аркебузы... все они шли богато одетыми на свой манер, прижимаясь к стенам, опустив глаза и в полной тишине. Между двумя этими большими рядами двигался этот великий король Мотексума в носилках, закрытых занавесями из очень красивых хлопковых тканей, на которые никто не осмеливался смотреть... перед ним шел человек с длинным жезлом в руке, представляя величие властелина, и по обеим сторонам шли другие великие сеньоры» [Aguilar 1997:80]. Еще более категорично в своих деталях описание подобного выхода правителя 10-й главе 8-й книге «Флорентийского кодекса» «Когда tlahtoani выходил, в своей руке он держал свой тростниковый жезл, который двигался в такт его речи. Его «старшие братья», «его отцы» (т.е. военные советники и домоправители - А.К.) шли перед ним и по сторонам, расчищая ему дорогу. Никто не мог пересечь его путь, никто не мог обогнать его, никто не мог смотреть на него, никто не мог встретиться с ним взглядом.» [Sahagun 1953:8:29] Стоит отметить, что вопреки установившемуся мнению о том, что запрет глядеть правителю прямо в лицо был введен именно при Мотекусоме Шокойоцине и касался только его, имеющиеся документальные свидетельства говорят о том, он относился также и к жрецам высокого ранга, а возможно, и ко всем, кто занимал хоть сколько-нибудь значимый пост в доиспанском обществе науа. Сам Эрнандо Кортес во втором письме сообщал, что манера испанцев смотреть друг другу прямо в глаза, не взирая на звание, казалась мешика крайне непочтительной и дерзкой [Cortés 1852:35]. О том, насколько устоявшимся было данное правило поведения с вышестоящими, говорит и то, что в числе наиболее употребительных поговорок Саагун включил выражение: Mitzhualixtlapalitzica, mitzhualnacazitizica т.е. «На тебя смотрят искоса, на тебя смотрят сбоку» и пояснил, что так говорилось о правителе или верховном жреце [Sahagun 1979:2:202]. По утверждению того же Франсиско де Агиляра этот запрет соблюдали даже «великие сеньоры», помогавшие Мотекусоме совершать его ежедневные омовения [Aguilar 1977:81]. Возможно, это были единственные люди, которым разрешалась касаться тела tlahtoani, поскольку этот акт был также табуирован. При первой же встрече Кортеса и Мотекусомы, приближенные, сопровождавшие последнего, немедленно воспрепятствовали попытке Кортеса обнять правителя [Cortes 1852:25; Diaz del Castillo 1975: 280]. Также под запретом, находилось, по всей видимости, произнесение имени правящего tlahtoani. По утверждению целого ряда автора стандартизированной форма обращения к нему во время аудиенции была: «Tlahtoane, notlahtoane, nohueytlahtoane», что принято переводить как «Господин, мой господин, мой великий господин» [Motolinia 1970:152; Diaz del Castillo 1975:287]. В случае косвенного упоминания о tlahtoani обычно использовались вышеупомянутые эвфемистические биномы как «отец и мать» или «таксодия сейба» [Montes de Oca 2002:178-179].

Повседневная жизнь tlahtoani также была обставлена строжайшим этикетом, связанным все с тем же представлением о сакральности его персоны. В данном случае интересно отметить не только часто упоминаемые правила посещения tlahtoani в бедной одежде, запрет поворачиваться к нему спиной или три обязательных поясных поклона при входе, но и наличие такой интересной «должности» как «переводчик» исп. interpreter. Обязанности данных лиц, обычно родственников tlahtoani заключались в том, чтобы говорить за него во время официальных аудиенций. О существовании подобной «должности» первым упоминает Торибио Мотолиния и вслед за ним —Херонимо Мендиета, Франсиско Сервантес де Саласар и Хуан де Торкемада, причем Мотолиния утверждает, что подобных «переводчиков» имели все правители науа в доиспанский период вплоть до самых незначительных [Motolinia 1858:184; Mendieta 1870:129; Cervantes de Salazar 1974:280; Torquemada 1723:2:205]. По свидетельству Мотолинии, лично наблюдавшего подобные сцены, во время обычных аудиенций tlahtoani обычно хранил молчание, произнося в лучшем случае лишь одно-два слова едва слышным голосом, а непосредственно с посетителем беседовали «переводчики» [Motolinia 1858:184]. Сервантес де Саласар утверждает, что у Мотекусомы их обычно было 2 или 3 [Cervantes de Salazar 1974:280]. Думается, что перед нами типичный пример института посредничества, характерного для системы управления в раннеполитических обществах и связанного с сакрализацией правителя. Должность посредника, говорящего за правителя, известна также по материалам Тропической Африки (например, очеаме в конфедерации ашанти Ганы) [Попов В.А. 1990:142]. В Древнем Китае эпохи Чжоу (VII-III вв. до н.э.) постоянное молчание правителя считалось необходимым условием сохранения способности концентрировать и сохранять в себе благую силу дэ, от которой зависело благополучие его царства [Васильев 2004:218-219].

Вышеперечисленные функции tlahtoani, равно как и правила, регламентировавшие его поведение, уже сами по себе дают вполне определенное представление о требованиях, выдвигаемых обществом науа к своим лидерам. Прежде всего, tlahtoani должен быть мужественным и воинственным, чтобы суметь защитить свой altepetl, а по возможности и расширить его границы и задобрить богов altepetl обильными жертвами, захваченными во время походов. Во-вторых, tlahtoani обязан быть справедливым и беспристрастным судьей по отношению ко всем своим подданным [Sahagun 1979:2:42]. В-третьих, щедрым, учтивым и сострадательным, в первую очередь, по отношению к отличившимся воинам, престарелым и беднякам, которые зачастую не имели иного источника поддержки [Sahagun 1979:2:45].По существовавшей традиции, бедняки имели право вопреки установленному этикету, запрещавшему прямое общение с правителем, приблизиться к нему во время его торжественных выходов, чтобы изложить свою просьбу или даже просто приветствовать его хвалебные песней в его честь [Sahagun 1953:8:59]. В случае если такое приветствие приходилось tlahtoani по душе, он щедро одаривал исполнителя пищей, нарядной одеждой, утварью и даже более ценными «вещами» вроде, невольников и женщин [Sahagun 1953:8:59]. В-четвертых, tlahtoani должен внимательно прислушиваться к рекомендациями своих советников и не в коем случае не действовать самовольно под влиянием минутной прихоти [Sahagun 1979:2:13]. В-пятых, tlahtoani должен пунктуально соблюдать все обряды в честь богов и в своем двойном качестве воина и жреца вести аскетический образ жизни, часто постясь, подвергая себя самоистязаниям и быть внимательным к любым посланиям в виде знамений и видений, посылаемых богами покровителями altepetl [Duran 1967:2:371]. Наконец, tlahtoani должен сохранять смирение перед лицом всемогущих божеств и помнить о том, что дарованная ему власть всего лишь кратковременная милость с их стороны.

В случае характеристики Мотекусомы Шокойоцина в источниках, созданных на основе традиции науа чрезвычайно любопытно отметить, что они резко разделяются на две противоположные группы. В первой из них Мотекусома представлен как наихудший правитель во всей доиспанской истории мешика, бесчисленные пороки и проступки которого, в конце концов, навлекли на Теночтитлан гнев Тескатлипоки и Уицилопочтли и соответствующую беспрецедентную катастрофу в виде испанского завоевания. Надо сказать, что таких источников большинство. Особенно последовательны в конструировании такого негативного образа источники группы «Хроники Х» и 12-я книга «Флорентийского Кодекса» «Завоевание Новой Испании». В хрониках Дурана, Товара и Акосты рассказывается как едва вступив на престол, Мотекусома Шокойоцин уже успел вызвать всеобщее неудовольствие, приказав прогнать всех должностных лиц из числа прославившихся в боях ветеранов с их постов в силу их незнатного происхождения и заменить их молодыми представителями потомственной знати pipiltin [Duran 1967:2:375; Acosta 1962:359; Tovar 1979:71] Тем самым, он нарушил одно из главных для tlahtoani правил, требовавших щедро вознаграждать отличившихся воинов независимо от их происхождения не только материальными дарами, но и высокими постами. Со времен tlahtoani Ицкоатля и начала военной экспансии Теночтитлана военные заслуги были одним из основных средств путей повышения социального статуса для мешика, вплоть до возможности вхождения в число властной элиты, хотя и с несколько урезанными по сравнению с наследственной знатью правами [Duran 1967:1:137]. В этом контексте покушение на один из краеугольных камней не только военной организации, но и всей социальной структуры военизированного общества мешика, приписываемое Мотекусоме традицией «Хронике Х», должно было иметь для него крайне негативные последствия, в первую очередь снижение боеспособности войска мешика, жизненно важной в условиях доиспанского периода. Неудивительно, что крупнейший мексиканский историк второй половины XIX в. Мануэль Ороско-и-Берра, опираясь на это свидетельство Дурана и Товара, объясняет последующие военные неудачи мешика неразумным решением Мотекусомы [Orozco y Berra M 1964:1:481].

Согласно тем же двум источникам печальные результаты проведенной «чистки» вроде досадных поражений в войне с Тлашкалой ничуть не образумили правителя в дальнейшем. Дуран подробно рассказывает, что вопреки обязательному для tlahtoani правилу прислушиваться к мнению своих советников и не предпринимать ничего без их одобрения Мотекусома продолжал действовать исключительно по своему усмотрению, зачастую руководствуясь лишь собственными только ему понятными прихотями. В представлениях науа подобное поведение - отличительная черта плохого tlahtoani, который уже только за это заслуживает низложения и смерти. Все в той же 6-й книге «Флорентийского Кодекса» приводится молитва жреца Тескатлипоке об избавлении народа от правителя-тирана и его жестоком наказании. Образ порочного tlahtoani, представленный в этом тексте является точной копией образа Мотекусомы Шокойоцина, созданного в сочинениях, принадлежащих к традиции «Хроники Х» и связанных с ними источниках. В число главных пороков правителя, недостойного своего высокого положения, перечисляются, прежде всего, жестокость, своеволие и заносчивость по отношению к жителям своего altepetl. «О, Владыка, Тот, кто повсюду, Тот, кто рядом, Ночь, Ветер, [т.е. Тескатлипока], взгляни, удостоверься, как живет, как поступает N... Он всегда самонадеян, он всегда дерзок. Он более не имеет сострадания. Взгляд его, сердце его словно наполнены шипами... Воистину он делает, то, что хочет, он живет, так как хочет, он рассуждает, так как хочет, он действует так, как пожелает» [Sahagun 1956:6:6-7].

Согласно источникам традиции «Хроники Х», а также «Анналам из Куатитлана» Мотекусома был не просто абсолютно равнодушен к рекомендациям своих советников, но и крайне нетерпим к тем, кто пытался ему возражать. Любая подобная попытка приводила tlahtoani в бешенство и обычно заканчивалась смертью не только для незадачливого советника, но и для всех его близких. Так, согласно «Анналам из Куаутитлана» Мотекусома расправился с ясновидящим правителем Куитлауака Цомпантекутли и его сыновьями, поскольку тот отклонил его план постройки нового храма Уицилопочтли, сославшись на скорый приход иного божества [Bierhorst 1992:124-125]. Товар, Альварадо Тесосомок и в особенности Дуран подчеркивают, что жертвами ярости Мотекусомы в данном случае стали лица, по традиции науа принадлежавшие к неприкосновенным категориям, в первую очередь, жрецы и пожилые люди обоего пола, которые в доиспанском обществе науа, основанном на возрастной стратификации, имели очень высокий статус [Duran 1967:2:495-498; Tovar 1979:89-91; Tezozomoc 1848:188-189]. Мотекусома, подвергнув их жестоким карам за не понравившиеся ему предсказания о своей скорой гибели, нарушает еще один из основных законов доиспанского общества науа. Очевидная несправедливость правителя в вынесении смертных приговоров только за непонравившиеся ему высказывания также еще одно неотъемлемое качество дурного tlahtoani.

Значительную лепту в формирование образа Мотекусомы как воплощения порочного правителя внес также хронист-метис Эрнандо Альва Иштлилшочитль, унаследовавший от своих предков по матери tlahtoque Тескоко сильную неприязнь к мешика вообще, и к их правителю в частности. В его «Истории чичимеков» Мотекусома озабочен только тем, как расширить свои владения, избавиться от своего старшего брата Макуималиналли и как можно больше досадить Тескоко. В достижении этих целей он использует самые низменные средства, противоречащие установленным правилам ведения войны. Макуималиналли погибает в ходе специально организованной Мотекусомой для этой цели военной экспедиции [Alva Ixtlilxochtil 1848:278].Еще более коварным способом Мотекусома избавляется от лучших воинов Тескоко, вступив в секретный сговор с тлашкальтеками, традиционными врагами Тройственного Союза. Заблаговременно «предупредив» тлашкальтеков о якобы имеющихся у tlahtoani Тескоко Несауальпилли планах завладеть их территорией под видом обычной цветочной войны Мотекусома успешно натравливает их на войско своего официального союзника и более того, с интересом из укрытия наблюдает за гибелью лучших воинов Аколуакана [Alva Ixtlilxochitl 1848:280-281]. Добродетельному Несауальпилли остается только сочинять прочувствованные песни о двуличии и коварстве своего родственника из Теночтитлана [Alva Ixtlilxochitl 1848:278]

Для приведения образа Мотекусомы в соответствие со всеми параметрами порочного правителя не достает только двух качеств: изнеженности и трусости, неприемлемых для военачальника, которым в первую очередь мыслился любой из доиспанских tlahtoque. Авторы сочинений группы «Хроники Х» и информаторы Саагуна из враждебного Теночтитлану Тлателолько блестяще справились с этой задачей, в главах, посвященных последним годам и месяцам до прихода испанцев и самим событиям Конкисты.

Даже такие пороки, как гордыня, жестокость и своеволие меркнут в сравнении с кощунственным желанием Мотекусомы, осознавшего грозящую ему опасность, оставить свой трон и бежать, отказавшись от возложенной не него богами миссии их инструмента. Подобное желание правителю приписывается в 12-й книге «Флорентийского Кодекса» и все тех же источниках традиции «Хроники Х», т.е. «Истории Индий» Д. Дурана, «Мексиканской Хронике» Тесосомока и в «Кодексе Рамиреса» [Sahagun 1953:12:25; Duran 1967:2:491-495; Alvarado Tezozomoc 1848:184-187]. По-видимому, все эти источники отражают варианты одного и того же устного предания, возникшего, возможно, уже в 30-е годы XVI в. в ходе процесса осмысления науа причин произошедшего и попытки согласовать его с традиционными формами интерпретации исторических, точнее мифологических событий. В 12-й книге «Флорентийского Кодекса» Мотекусома охвачен страхом и беспокойством с того момента как получает первые известия о высадке неизвестных пришельцев. После того как его неоднократные попытки уничтожить испанцев или заставить их вернуться оказываются тщетными, и армия Кортеса уже приближается к самому Теночтитлану tlahtoani приходит в состояние абсолютной паники, которое информанты Саагуна описывают следующим образом:

«Моктесума громко выражал свою скорбь. Он испытывал скорбь, он был напуган, он был поражен. Он хотел бы бежать, он желал бежать, ему нужно было бежать... Он хотел уйти отсюда, он хотел спрятаться... Но этого он не мог сделать. Он не мог бежать. Он не мог спрятаться. У него более не было силы… Его сердце, как будто, было омыто в воде с перцем чили» [Sahagun 1953:12:25-26]

«Омытое в воде с перцем чили» сердце Мотекусомы в данном случае вовсе не дань западноевропейским мотивам о сердце, разрывающемся от горя. По представлениям науа именно в сердце заключалась teyollia — магическая субстанция, определяющая интеллектуальные способности и волевые качества индивида и его неблагополучие означало полную неспособность правителя собраться с мыслями и принять решение [Lopéz Austin 1984:1:288]. Между тем неписанные нормы требовали от tlahtoani самоконтроля и самообладания в любой ситуации.

В отличие от версии 12-й книги в источниках группы «Хроники X» Мотекусома вынашивает план побега еще до появления испанцев после целой серии зловещих знамений, являвшихся недвусмысленными предупреждениями богов о готовящейся ему каре. В данной версии Мотекусома решает укрыться в Сикалько (науат. «в доме зайцев» ), один из подземных миров, вход, в который находился в пещере на холме Чапультепек [Duran 1967:2:494; Alvarado Tezozomoc 1848:184-185]. Любопытно, что владыкой Сикалько является последний правитель Толлана Уэмак («большая рука»), которой в некоторых мифах также выступает как виновник гибели своего царства [Bierhorst 1992:39-40]. В ответ на просьбу Мотекусомы принять его Уэмак, намекая на сибаритские привычки tlahtoani, с издевкой говорит, что tlahtoani не сможет выдержать суровой жизни в Сикалько, поскольку не найдет привычных для него удобств [Duran 1967:2:495;Alvarado Tezozomoc 1848:185]. Согласившись, в конце концов, принять Мотекусому Уэмак требует от него в качестве главного условия отказаться от изысканных блюд, роскошной одежды и общества его жен и наложниц [Alvarado Tezozomoc 1848:186]. Стоит подчеркнуть, что сильная приверженность земным благам, приписываемая Мотекусоме источниками данной группы, сама по себе находятся в явным противоречии с аскетическим образом жизни и постоянным самоограничением, характеризующими в представлении науа идеального tlahtoani [Sahagun 1979:2:43] Однако Мотекусоме так и не суждено было найти убежище в Сикалько, поскольку в ту же ночь, когда он решает осуществить свой замысел, боги предупреждают об этом teixiptla Тескатлипоки, которому удается настигнуть tlahtoani в последний момент и, пристыдив, как следует, заставить вернуться во дворец [Duran 1967:2:496; Alvarado Tezozomoc 1848:186].

Столь же малодушно и трусливо согласно 12-й книге «Флорентийского кодекса», и «Истории Индий» Дурана Мотекусома ведет себя, когда испанцы уже входят в Теночтитлан. В первый момент он произносит кощунственную с точки зрения традиционной идеологии мешика речь, в которой сразу же уступает власть неизвестным пришельцам-варварам [Sahagun 1979:3:430]. Далее, захваченный в плен в тот же самый день (в том, что касается обстоятельств пленения Мотекусомы источники, восходящие к традиции науа, обнаруживают редкостное единодушие и значительно разнятся от испанских свидетельств), безвольно передает им все накопленные его предшественниками и им самим ценности [Duran 1951:2:36-37; Sahagun 1979:3:434-435]. Когда испанцы устраивают кровавую расправу над безоружными участниками празднества Тошкатль, Мотекусома по версии 12-й книги «Флорентийского кодекса» просит возмущенных мешика через посредство своего родственника Ицкуауацина ... успокоиться и сложить оружие [Sahagun 1979:3:440]. Согласно варианту Дурана правитель в отчаянии просит своих стражников убить его, чтобы избежать суда своих разгневанных подданных [Duran 1951:2:43]. И в том, и в другом случае испанцы, получив от своего заложника все, что можно, хладнокровно убивают его, и останки tlahtoani вместо принятых в этом случае почестей встречают весьма холодный прием. Дуран утверждает, что тело Мотекусомы было кремировано без всяких церемоний и его прах выброшен в кучу отбросов [Duran 1951:2:50]. Согласно 12-й книге «Флорентийского Кодекса» тело правителя было передано для сожжения в руки жрецов низшего ранга и во время кремации издавало тошнотворный запах [Sahagun 1979:3:447]. Думается, что эта натуралистическая подробность приведена информаторами Саагуна отнюдь не случайно. Она как бы венчает образ дурного правителя. Добродетельный tlahtoani характеризуется с помощью бинома tzopelic ahuiayc — «сладостный, благоухающий» [Sahagun 1979:2:39].

Однако в традиции науа существует и другая традиция, согласно которой Мотекусома Шокойоцин наделяется всеми качествами идеального правителя, т.е. отвагой, щедростью, справедливостью и милосердным отношением к своим наиболее обездоленным подданным. Так, в документах, составляющих «Информацию доньи Исабель де Моктесума» свидетели из числа слуг Мотекусомы говорят о том, что, выполняя еще до своего избрания обязанности главы линиджа, объединявшего потомков Ашайакатля, Мотекусома всегда был очень внимателен к нуждам его членов и чрезвычайно ревниво следил за соблюдением правил пользования земельными угодьями, от которых зависело благополучие членов его многочисленных сводных братьев и племянников [Perez Rocha 2002:123-126]. Чимальпаин в 7-м Сообщении приводит эпизод о том, как Мотекусома, уже tlahtoani Теночтитлана, не поверив ложному навету на предков хрониста tlahtoque Тлальманалько (области на юго-востоке долины Мехико 4 доносчиков, стремившихся завладеть их землями, решил спорный вопрос в пользу их законных владельцев [Chimalpahin 1998:2:143-145]. Информаторы Саагуна утверждают, что во время голода 1505-1507 гг. Мотекусома, узнав о том, что в это трудное время многие из знати продали своих детей в рабство, немедленно выкупил их.

Еще более положительная характеристика дается Мотекусоме в «Кодексе Мендосы». «Мотекссума был по натуре мудрецом, астрологом и философом, сведущим и искушенным как в военных, так и в мирных делах. В сравнении с ним ни один не из его предшественников не обладал и четвертой долей его могущества и величия. Он был очень требователен к соблюдению законов и установлений своих предшественников со времен старого Мотекссумы до его собственных» — говорится в письменном комментарии к странице представляющей правление Мотекусомы Шокойоцина в традиционное доиспанской манере [Kingsborough 1836:6:14-15].

Парадоксальным образом следы традиции трактовки Мотекусомы как идеального tlahtoani прослеживаются и в отдельных эпизодах «Мексиканской Хроники» Альварадо Тесосомока и даже в «Истории Индий» Дурана, т.е. в тех самых источниках, которые в целом негативно оценивают его поведение. Согласно этим же авторам до своего избрания Мотекусома являет все качества, необходимые tlahtoani. Он не только воин, прославленный своими подвигами, но человек, наделенный недюжинными способностями к управлению. Он, как и полагается истинному pilli, немногословен, но когда он говорит, его речи поражают всех своей тщательной продуманностью, изяществом стиля и ясностью мысли [Duran 1967:2:317]. Дар прирожденного оратора, которым наделяет Дуран Мотекусому, также одно из необходимых качеств правителя, сам титул который буквально переводится как «тот, кто говорит». Он, в высшей степени благочестивый человек и более того, еще до своего восхождения на престол он «избранный Уицилопочтли, который постоянно говорит с ним. Потому его избрание согласно все тем же авторам «легким и быстрым» [Duran:2:279; Alvarado Tezozomoc 1848:143; Tovar 1979:42].

Столь же блестяще согласно Дурану и Тесосомоку tlahtoani проявил как военачальник во время походов первых лет его правления. Как военачальник Мотекусома остроумно решает достаточно сложные стратегические проблемы, не теряется перед лицом самого ожесточенного сопротивления. Его мужество и решительность в данном случае не ставятся под сомнение ни одним из двух авторов. Почти в каждом сражении tlahtoani лично ведет в атаку своих воинов [Duran D.1967:2:372; Alvarado Tezozómoc H. 1848:148,155]. При решающем штурме одного из городов он с помощью оружия прокладывает себе дорогу к главному храму и поджигает его, что по представлению науа равнозначно взятию города и полной победе [Alvarado Tezozómoc 1848:158].В другом случае на решительный отказ жителей сдаться Мотекусома столь же решительно заявляет, что он уже 6 дней ведет осаду города и, если понадобится, будет продолжать ее 6 лет [Duran D. 1967:2:375]. Правитель добровольно делит со своими подчиненными тяготы похода, требуя, чтобы ему подавали ту же самую пищу, что и рядовыми воинам [Duran D.1967:2:377]. Наконец, он проявляет исключительное великодушие по отношению к попавшему в плен тлашкальтекскому военачальнику Тлакуилолю, которого встречает с почестями и утешает [Duran D. 1967:2:482].

Тесосомок, вероятно, более заинтересованный в том, чтобы хотя бы частично восстановить репутацию своего деда, приводит красочный эпизод, призванный доказать, что, его деде, как и полагается tlahtoani, всегда стоял на страже справедливости. Во время охоты Мотекусома случайно забрел на маисовое поле и, прельстившись особенно крупным и спелым початком, сорвал его. Наблюдавший за ним издалека хозяин поля осмелился спросить tlahtoani как может он нарушать свои же собственные законы, запрещающие посягать на чужой урожай [Alvarado Tezozómoc 1848:146]. Мотекусома ответил земледельцу, что тот абсолютно прав и вернул ему початок вместе со своей xiuhayatli («бирюзовой мантией») одним из основных символов власти правителя. На следующей день Мотекусома вызвал простолюдина во дворец и, похвалив за храбрость и прямоту, сделал его tlahtoani подвластного ему города Шочимилько [Alvarado Tezozómoc 1848:146]. Этот эпизод только на первый взгляд кажется необычным. В действительности подобные мотивы представлены в колониальной историографии науа, когда речь идет о славных временах предков. Так, параллели данному эпизоду имеются в той же «Истории народа чичимеков» Эрнандо Альвы Иштлилшочитля, у которого описана встреча знаменитого своей мудростью tlahtoani Тескоко Несауалькойотля с бедным мальчиком дровосеком [Alva Ixtlilxóchitl 1848:257-258]. Конечно, в обоих случаях нельзя исключить влияние на обоих авторов бродячего сюжета под условным названием «неузнанный король», широко распространенного в Старом Свете, но возможна и другая гипотеза — эти легенды могут быть слегка переосмысленными вариантами автохтонного мотива, рожденного в условиях, когда в реальной действительности tlahtoani был недосягаем для простолюдинов.

Итак, перед нами две взаимоисключающие характеристики одного и того же исторического лица, противоречивость которых заводила в тупик не одно поколение историков и антропологов. На наш взгляд было бы крайне наивно трактовать их как «мемуарные» свидетельства современников и видеть в них прямое отражение характера реального Мотекусомы. Следует осознавать пропасть между современным восприятием личности, как суммы индивидуальных характеристик и представлением о личности в доконтактном и даже постконтактном обществе науа как о слепке, копии с установленного традицией образца, когда уже само звание человека определяло его личностные параметры. Проделанное нами сопоставление данных источников показывает, что достоинства и благородные постnупки Мотекусомы - это отнюдь не индивидуальный свойства его характера, а набор устойчивых образов, фактически экспектаций в терминологии И.С. Кона с помощью которых выражаются представления об идеальном правителе в традиции науа. Точно также пороки и дурные поступки Мотекусомы - это тоже экспектации со знаком минус, передающие пороки и проступки дурного правителя вообще, причем в той комбинации, которая делает невозможным не только его правление, но и даже само существование. В рамках традиционного мировоззрения мешика, как и всех науа tlahtoani принадлежала центральная роль в регулировании установленного миропорядка и поддержании гармоничных отношений с богами и постигшая мешика и их партнеров по Тройственному Союзу катастрофа, повлекшая гибель данного миропорядка, неизбежно должна была быть объяснена только проступками и порочными качествами главного ответственного за его сохранение лица, независимо от реальных личных качеств tlahtoani. Этим, по нашему мнению и объясняется преобладание негативной оценки Мотекусомы Шокойоцина в источниках, созданных на основе аборигенной историографической традиции или, по крайней мере, имеющих сильный аборигенный субстрат. Любопытно, что трактовка образа Мотекусомы в источниках, созданных самими конкистадорами или на основе их свидетельств, зачастую имеет куда более неоднозначный характер.

 

«Этот король или император»:
Мотекусома Шокойоцин глазами испанских и новоиспанских хронистов

В целях исторической объективности следует сказать, что в отличие от обитателей Европы, испанские колониальные власти в лице Аудиенсии Санто-Доминго получили первые известия о существовании некого могущественного «естественного сеньора» по имени «Мотесума», правящего в укрепленном городе, окруженном водой, еще в апреле 1520 г., причем не от Кортеса, а от своего эмиссара лиценциата Лукаса Васкеса де Айльона, который был послан Аудиенсией на побережье новооткрытой земли с целью предотвратить столкновение между Кортесом и Панфило де Нарваэсом, которого губернатор Кубы Диего Веласкес отправил, чтобы задержать своего бывшего подчиненного как беглого изменника. На о-ве Сан-Хуан-де-Ульоа, что прикрывает вход в бухту современного порта Веракрус, лиценциат Айльон повстречал беглого солдата Кортеса Франсиско Сервантеса, который рассказал ему обо всем, что произошло с экспедицией с начала похода на Теночтитлан и о положении Кортеса на тот момент. «На второй вопрос [свидетель] ответил, что вышеназванный Эрнандо Кортес находится в одном поселении, которое называется Тенескатлан, в провинции Мехико, во владении касика Мотесумы... на третий вопрос он сказал, что знает и видел, что вышеназванный Эрнандо Кортес держит замиренной всю территорию на сто лиг вокруг и ему служат и повинуются все индейцы и как полагает этот свидетель так они делают, потому что вышеназванный Эрнандо Кортес держит в плену одного касика по имени Мотесума, который является сеньором всех в той земле, насколько известно свидетелю, и которому индейцы повинуются во всем и делают все, что он прикажет...» — говорится в отчете, составленном Айльоном 23 апреля 1520 года [Martinez Documentos cortesianos 1:106-107].

Однако миссия Айльона потерпела полную неудачу, а его донесение оказалось надежно похоронено в обширных архивах Совета Индий. Совсем иная судьба ждала второе письмо-сообщение Эрнандо Кортеса. Напомним, что оно было написано в отличие от донесения Айльона post factum в самом конце октября 1520, когда конкистадор восстанавливал силы в союзном Тлашкалане после краха своей попытки «мирного» покорения Теночтитлана с помощью столь ценного заложника как его tlahtoani.Уже через два года после его написания, в 1522 году оно было напечатано весьма обширным по тем временам тиражом, и получило широкий резонанс в Европе, однако, и в те времена мало, кто обращал внимание на вышеупомянутые обстоятельства создания этого во всех отношениях интересного источника. По своему композиционному решению, манере изложения и содержанию второе письмо Кортеса является непревзойденным примером того, как можно изложить историю своего сокрушительного провала как историю блестящего триумфа. Этот эффект достигается благодаря предельной отстраненности повествования, его нарочитой «объективности», почти полному отсутствию каких-либо качественных оценок. Кортес строит свое повествование как откровенный и нелицеприятный отчет верного вассала обо всем произошедшем в новообретённых землях, адресованный своему верховному сюзерену, так как того требуют законы «7 Партид» Альфонсо X Мудрого. «Поскольку я пожелал, чтобы Ваше Величество знали об особенностях вещах этой земли, которых так много и они таковы, как я написал в другом донесении, что Вас можно вновь назвать ее императором и с титулом и достоинством не меньшим чем титул императора Германии, которым Ваше Священное Величество по Милости Божией владеет» — начинает свое повествование человек, который столь же далек в тот момент от поставленных целей, что и в самом начале своей экспедиции, и к тому же по существующему законодательству заслуживает смертной казни за свое открытое неповиновение властям [Cortés 1852:12]. Однако, обращаясь напрямую к королю в обход нижестоящих инстанций, Кортес уже этим ограждает себя от санкций со стороны последних и, кроме того, у него есть аргумент, который должен заставить замолчать всех недоброжелателей — «мирное» покорение богатейшей империи, которое сошло на нет только благодаря проискам Диего Веласкеса, думающего о своих интересах куда больше чем об интересах короны. Один из главных союзников Кортеса в этом «мирном» завоевании «великий сеньор по имени Мотексума», чьими вассалами, как «установил» Кортес на личном опыте являются практически все жители новооткрытой земли за редкими исключениями [Cortés 1852:12,15,34]. В первой части письма Кортес подробнейшим образом излагает историю своих сношений с Мотекусомой с момента высадки на побережье и до вступления в Теночтитлан посредством обмена посольствами. В его версии «великий сеньор Мотексума» ведет себя крайне двусмысленно и непоследовательно. Он то соглашается на просьбу-требование Кортеса пустить его в Теночтитлан, то отказывает ему под разными предлогами, причем такие «смены настроений» происходят с ним в течение нескольких дней [Cortés 1852:20,23]. Мало того, с одной стороны он заверяет Кортеса в своих дружественных намерениях и соглашается стать вассалом испанской короны, а с другой стороны организует на его пути целую серию ловушек с целью уничтожить его [Cortés 1852:20-22]. Когда же все эти ухищрения терпят крах, Мотекусома организует испанцам торжественную встречу в Теночтитлане, во время которой он впрямую отрекается от власти в пользу Кортеса как представителя «того великого сеньора или короля, о котором Вы говорите» [Cortés 1852:25]. Этот акт, однако, не успокаивает подозрений Кортеса, уже «наученного горьким опытом» засады на пути к Теночтитлану в Чолуле и нападении на гарнизон, основанной им крепости Веракрус, и по прошествии 6 дней он решает взять правителя в заложники, «чтобы он не изменил своему намерению и желанию служить Вашему величеству» [Cortés 1852:26]. Рискованная операция по захвату в плен Мотекусомы согласно Кортесу осуществляется с легкостью, казавшейся невероятной не только хронистам-современникам Кортеса, но всем последующим поколениям историков. Расставив усиленные посты на подступах к дворцу, Кортес является к правителю на прием и после непринужденной беседы о «приятных вещах» говорит Мотекусоме, что подозревает его в причастности к нападению на своих солдат в Веракрусе и требует от правителя, во-первых, незамедлительно вызвать в Теночтитлан его непосредственных участников, а, во-вторых, побыть некоторое время в обществе своих испанских гостей, «пока не выяснится правда и не будет доказана его невиновность». «По этому поводу - отмечает Кортес - у нас было много продолжительных бесед и прений, которые слишком длины, чтобы их описывать, и даже слишком многословны, для того чтобы рассказывать о них Вашему Величеству, а также несущественны для данного случая и потому скажу лишь, что, в конце концов, он сказал, что согласен идти со мной» [Cortés 1852:27]. Чуть ниже Кортес заявляет о том, что Мотекусома не только согласился прекратить человеческие жертвоприношения, и выбросить из главного храма Теночтитлана фигуры «идолов», т.е. богов-покровителей Теночтитлана во главе с Уицилопочтли и заменить их образами христианских святых, но и сам присутствовал при этом экстраординарном событии [Cortés 1852:33].

Стоит отметить, что Кортес детально описывая все эти противоречивые действия Мотекусомы, при этом воздерживается от каких-либо вполне естественных в подобных случаях комментариев о характере своего то ли ненадежного союзника, то ли нерешительного противника в отличие от всех последующих хронистов. Более того, из всех авторов, писавших о Мотекусоме Кортес — единственный, кто вообще почти не употребляет по отношению к Мотекусоме каких-либо качественных характеристик или эпитетов, выражающих его отношение к правителю Теночтитлана. Мы не найдем у него даже словесного портрета Мотекусомы, с чего, как правило, начинают другие испанские авторы. Кортес «только излагает события», как бы предоставляя читателю делать собственные выводы о характере Мотекусомы и действующих лиц, и эти выводы могут диаметрально противоположными. В отличие от всех последующих испанских авторов внимание самого Кортеса сосредоточено, в первую очередь, на статусе Мотекусомы, который вполне естественно трактуется в соответствии с собственными представлениями о власти и праве, основанными на отношениях вассала и его законного верховного сеньора, каковым был король для всех жителей Испании той кары. Такой подход обусловлен имплицитной логикой документа, основная задача которого доказать факт «мирного» покорения огромного и богатого государства благодаря акту «добровольного» признания сюзеренитета Карла V верховным правителем этого государства. Здесь необходимо отметить, что вопреки распространенному мнению, в течение всего XVI столетия, когда процесс Конкисты шел наиболее интенсивно, так и не возникло универсальной общепринятой идеологической концепции, которая бы оправдывала испанскую экспансию в Новом Свете, хотя попытки создать ее предпринимались, начиная с последних годов XV столетия. Не существовало таковой и к моменту похода Кортеса на Теночтитлан. С одной стороны в 1512 г. собрание авторитетных испанских теологов и юристов в Бургосе приняло свод законов для новооткрытых территорий. [Simpson L. B. 1982:32-34]. В его преамбуле декларировалась идея о природной неполноценности и ограниченной дееспособности аборигенов Нового Света в силу их язычества, необходимость опеки над ними испанских колонистов с целью обращения их в христианство и приучения к нормам «христианской», т.е. разумной и цивилизованной жизни. Бургосские законы недвусмысленно санкционировали захват территорий, принадлежащих нехристианским народам. С другой стороны, примерно годом позднее один из достаточно авторитетных юристов бакалавр Фернандес де Энсисо писал: «те земли, которыми владеют язычники, в особенности те, до кого никогда не доходило известие об Иисусе Христе, не подлежат захвату без основания [курсив мой - А.К.], поскольку такое владение и обладание землями суть «право народов», благодаря которому они получили права владения и собственности на земли, которыми обладают» [Fernandez de Enciso 1853:444]. В условиях сосуществования взаимоисключающих концепций «добровольное признание» языческим правителем испанского короля в как своего законного сеньора с передачей власти в его пользу было подлинным «подарком» как для приверженцев военной экспансии, так и приверженцев мирного сосуществования.

Именно этот акт приписывает Кортес Мотекусоме Шокойоцину. Согласно версии Кортеса подобное желание Мотекусома выражал уже при первой встрече, а сама церемония его присяги на верность Карлу V и сложения с себя прав суверенного правителя произошла позднее, примерно в январе-феврале 1520 года с соблюдением всех положенных испанской юридической практикой формальностей, т.е. в присутствии нотариуса и всех подвластных Мотекусоме «сеньоров». Ниже Кортес добавляет, что Мотекусома отправил гонцов с требованием признать власть испанского короля во все концы своих владений, включая некий «город Куматан, находившийся в 230 лигах от Теночтитлана» [Cortés 1852:34]. Мнения о том имела ли эта церемония место в действительности, весьма расходятся [Guzman 1953:222-223, Elliot,1967:52]. Отличительной чертой испанской историографической традиции XVI-XVII вв., опиравшейся во многом на античные образцы, были полностью сфабрикованные речи от первого лица. Источники, основанные на исторической традиции науа, не упоминают о ней вовсе, поскольку европейская концепция вассалитета и сами понятия «верховного сюзерена» и «вассала» были для них глубоко чуждыми. Зато практически все вышеперечисленные испанские авторы вслед за Кортесом посвящают ей весьма пространные описания, превращая ее в одно из центральных событий всей эпопеи завоевания Мексики. В контексте темы данной статьи не имеет значения, является ли она действительным или мнимым событием, поскольку в центре нашего внимание не реальные исторические события, а их трактовки. Гораздо важнее в данном случае, что с легкой руки Кортеса «признание» Мотекусомой сюзеренитета Карла V в течение всего колониального периода служило главным обоснованием испанского господства в Мексике и в значительной степени повлияло на трактовку этого исторического лица в официальной испанской и новоиспанской историографических традициях.

С точки зрения самих испанцев подобный акт имел силу лишь в случае, если лицо, осуществившее его, действительно являлось «универсальным сеньором» всей присоединенной таким образом территории, а ценность этого акта, естественно, определялось богатствами присягнувшего на верность испанской короне правителя. Поэтому Кортес в первую очередь подчеркивает универсальность власти Мотекусомы, рисуя его как абсолютного повелителя практически всех открытых им земель. Тема неслыханного могущества правителя столь легко побежденного испанцами благодаря выдающимся качествам их предводителя, и его несметных богатств проходит красной нитью в письме. Показателен в этом отношении следующий риторический прием. В одном селении, название которого Кортес пишет как «Калтанми», он спросил его «сеньора»: «является ли он вассалом Мутексумы или принадлежит к какой-нибудь другой державе. Тот изумленный вопросом мне ответил: « Кто же не является вассалом Мутексумы? Желая сказать, что здесь он владыка мира» [Cortés 1852:15]. Этот риторический прием повторяется в письме в письме Кортеса трижды. Далее Кортес уже от первого лица имени в еще более патетических тонах пишет: «О власти Мутексумы и достойных восхищения вещах, которыми он обладал по причине своего величия и сана, можно написать столько, что я уверяю Ваше Высочество, что не знаю, с чего начать... поскольку, как я сказал, возможно ли представить большее великолепие, чем когда какой-то сеньор варвар [курсив мой -А. К.], подобно этому имел бы отлитыми из золота и серебра все вещи, которые были в его владениях?! Никогда еще не один государь в мире не внушал столько страха как находившемся в его присутствии, так и отсутствующим. Церемонии при его дворе были столь многочисленны и разнообразны, что требуется больше места для того, чтоб рассказать о них и еще больше памяти, чтобы запомнить их, потому что уверен, что никто из султанов, ни один другой правитель из числа неверных о которых ныне известно, не имеют такого количества и разнообразия церемоний [курсив мой - А.К] [Cortés 1852:34-35]

В этом абзаце Кортес фактически завершает конструирование образа Мотекусомы, в той форме, в какой его будут воспроизводить все последующие испанские авторы, в первую очередь те, кто основывался на его сообщении. Прежде всего, стоит отметить, что предводитель конкистадоров, ошибочно принял нормы этикета, связанные с сакрализацией фигуры tlahtoani, как вместилища духа Тескатлипоки, как свидетельства деспотического, неограниченного характера его власти. В реальной действительности сложный церемониал и обилие ритуальных запретов, касавшихся общения tlahtoani даже с непосредственными его приближенными, по всей видимости, существенно ограничивали возможности tlahtoani действительно контролировать управление altepetl. Подобную же ошибку повторили и как современники Кортеса, так и позднейшие поколения историков. Очень важным в данном контексте является также сопоставление правителя мешика с правителями мусульманских и вообще нехристианских государств, поскольку на наш взгляд, это ключ к видению испанцев не только самого Мотекусомы, но и народа, который он в их глазах представлял. С одной стороны, также как мусульманские правители враждебных Испании североафриканских государств или Оттоманской империи Мотекусома, не будучи христианином, мог быть только «варваром», т.е. в глазах испанцев XVI в. лицом, лишенным «благодати», и, следовательно, не способным отличать истинное от ложного и зло от добра. С точки зрения христианской морали только эта способность и делает индивида полноценным человеком. Более того, в силу своего «язычества» Мотекусома являлся вольным или невольным пособником Сатаны. Блистательным доказательством этому являлся кровавый культ, который он отправлял. Его заблуждение и в особенности его упорство в этом заблуждении, поскольку Мотекусома по убеждению большинства испанских авторов так и не принял христианства, свидетельствовали о его врожденной ущербности. Он также как и его подданные принадлежал к низшей породе людей, нуждающихся в руководстве и постоянном контроле со стороны испанцев, чтобы вновь не впасть в прежние грехи. Сама экспедиция Кортеса интерпретировалась ее участниками и позднейшими хронистами как еще один крестовый поход и продолжение Реконкисты [Gomara 1852:26]. С другой стороны, оказав дружеский прием испанцам, согласившись «добровольно» признать себя вассалом испанского короля и даже «сбросить» идолов, Мотекусома автоматически попадал в число союзников испанцев. Любопытно, что в более позднем документе — дарственной грамоте, составленной Кортесом для доньи Исабель де Моктесума, дочери правителя 27 июня 1526 г., где кратко излагается история 8-месячного пребывания испанцев в Теночтитлане и смерти Мотекусомы, он рисуется уже как самый верный и преданный друг испанцев с самого начала экспедиции, пожертвовавший для них не только властью, личной свободой, но и жизнью. Поэтому обширные земли вместе с городом Тлакопан, одним из трех центров Тройственного Союза, даруются донье Исабель именно как признание заслуг ее отца перед испанской короной. В этом документе Кортес, касаясь обстоятельств смерти Мотекусомы, заявляет: «... я был уверен, что его жизнь была бы большим подспорьем для того, чтобы эта земля всегда была замиренной и ее жители пришли бы к познанию истины и служили бы Его Величеству» [Martinez 1990:1:378]

Как и в случае с противниками мусульманами значение подвига испанцев определялось мощью покоренного государства и уровнем достижений его жителей, которых сам Кортес по уровню их развития постоянно уподобляет своим соотечественникам, хотя, при этом, естественно, не снимает с них клейма «варваров». В сознании испанцев того времени процветание государства было, в первую очередь, следствием выдающихся личных качеств его главы. Наконец, Мотекусома в видении Кортеса и всех последующих испанских правителей Мотекусома был, прежде всего, царственной особой, что означало неизбежное, происходившее почти на подсознательном уровне перенесение на него тех качеств и функций, которые в Европе эпохи Возрождения считались имманентно присущими любому монарху, даже нехристианскому. В европейской идеологии той поры, включая историографию, образ монарха объединял в себе два основных компонента: 1) представления о природе королевской власти и роли государя, унаследованные от эпохи зрелого средневековья; 2) культ «великих людей» как «творцов истории», воспринятый от позднеантичных историков, сочинения которых в эпоху Возрождения вновь вошли в широкое употребление.

Представления жителей средневековой Европы о природе королевской власти и роли государя имели определенные точки соприкосновения с видением правителя в доиспанском обществе науа, что вполне естественно для доиндустриальных обществ. В том и в другом случае носитель власти был сакральной фигурой, избранником высших сил, который представлял весь социум перед лицом внешнего мира, являлся олицетворением его целостности и гарантом его нормального функционирования. Вследствие этого в восприятии жителя средневековой Европы, в том числе Пиренейского п-ова образ правителя также не был индивидуализирован и ассоциировался с определенным набором качеств, которые считались необходимыми для несения бремени власти. Эти качества носили характер экспектаций, они приписывались носителю власти как должные. В обоих случаях такими качествами считались справедливость, неукоснительное выполнение своих обязательств, правдивость, щедрость, сострадание и доброжелательность по отношению к слабым и неимущим, и вместе с тем правдивость grandeza, понятие, обычно переводимое как «величие», «пышность», «могущество», строгость, твердость характера, мужество и решимость, а также способности сверхъестественного характера, например, дар предвидеть будущее [Roza Dupyeron 1998:213]. Добавим, что в Испании позднего средневековья и раннего нового времени фигура государя не была абсолютно неприкосновенной и, теоретически, обнажить оружие против него считалось допустимым в случае необходимости защитить свою жизнь, на что недвусмысленно ссылается Кортес в своем втором письме [Cortés 1852:26].

Возродившийся в эпоху Ренессанса культ «великих людей», чьи личные качества и поступки определяют ход истории, вызвал к жизни принципиально иной подход. Коль скоро ход истории зависит от качеств конкретной личности, именно индивидуальные качества действующего лица, равно как их формирование и проявления должны быть главными объектами внимания. Такой подход отнюдь не исключал сопоставление того или иного исторического лица с библейскими или античными героями, как положительными, так и отрицателями, поскольку во времена Ренессанса и Нового Времени они выполняли роль универсальных ориентиров.

Конкистадоры Андрес де Тапиа, Бернардино Васкес де Тапиа, Берналь Диас дель Кастильо и брат Франсиско де Агиляр отзываются о Мотекусоме почти исключительно в хвалебных тонах и даже в описании самых критических сцен, например в сцене пленения, они стараются придерживаться нейтральной тональности и также как их предводитель пытаются доказать, что их отношения с правителем Теночтитлана никогда не полностью переходили за грань дозволенного с коронованной особой [Aguilar 1977:82-83; Diaz del Castillo 1975:308-309,314-315; Tapia 1866:580-581; Vazquez de Tapia 1953:40-43]. Подобно Кортесу они также подчеркивают неограниченную власть и могущество правителя Теночтитлана. «Рассказывать о других знаках могущества, которыми обладал этот государь, означало бы никогда не кончить» - пишет брат Франсиско де Агиляр [Aguilar 1977:82]. Все также подчеркивают наличие у правителя Теночтитлана качеств, имманентных для государя исключительной щедрости, изысканности манер, любезности, величавости, и сознания монаршего достоинства. «Я не тот человек, которого берут в плен» - строго говорит Мотекусома в ответ на требование Кортеса: «Вы должны последовать со мной в качестве пленника в мои покои» в сообщении Андреса де Тапии [Tapia 1866:2:579-580]. Но примечательно, что двое из хронистов-конкистадоров брат Франсиско де Агиляр и Берналь Диас дель Кастильо стремятся показать личностные, индивидуальный особенности правителя, начиная с чисто внешних. Среди непосредственных участников событий они единственные, у кого мы находим словесные портреты Мотекусомы, крайне лаконичный, реалистичный и даже сниженный у Агиляра и развернутый, облагороженный и проникнутый скрытой симпатией к Мотекусоме у Берналя Диаса дель Кастильо [Aguilar 1977:81; Diaz del Castillo 1975:286]. Причем их видение правителя явно индивидуализировано и более того, диаметрально противоположно. Агиляр, непосредственно стороживший Мотекусому в течение всего его плена у испанцев характеризует его следующим образом: «лукавый, искушенный, хитрый, проницательный, осторожный, мудрый, сведущий, твердый в своих высказываниях, очень решительный» [Aguilar 1977:81]. В представлении Агиляра Мотекусома являлся бесспорным врагом, вдвойне грозным и опасным в силу своей огромной власти и личных качеств, достойных государя Макиавелли. Неудивительно, что по утверждению Агиляра Мотекусома был пленен по причине «большого страха, который питали к нему испанцы» [Aguilar 1977:83]. Восстание в Теночтитлане, поднятое в отсутствие Кортеса, по мнению Агиляра, было результатом тайных действий Мотекусомы [Aguilar 1977:85].

Совершенно иной образ, более близкий к тому, что создан во «Втором письме-сообщении» Кортеса рисует Берналь Диас. В отличие от Агиляра в его «Правдивой истории завоевания Новой Испании» Мотекусома это не только достойный противник, победа над которым дарует вечную славу победителям, но еще и воплощение образа идеального монарха в духе испанских рыцарских романов позднего средневековья. Показательно, что Берналь Диас всегда именует tlahtoani либо «великий (gran) Монтесума», либо «добрый (buen) Монтесума». Он никогда не употребляет по отношению к нему свою излюбленную формулу: «для индейца имярек был достаточно умен (смел, красив и т.п.)» [Bernal Diaz 1975:67,81,93]. При этом Берналь Диас, ориентируясь в своем повествовании на второе письмо Кортеса, весьма подробно описывает ловушки, в которые их пытался заманить «великий Монтесума», и двойную игру правителя после появления на побережье отряда Нарваэса, но оставляет эти эпизоды без негативных комментариев. Напротив, в главах, посвященных пребыванию испанцев в Теночтитлане, он не жалеет усилий, чтобы показать великодушие, щедрость и утонченность правителя мешика, которому в этих главах принадлежит одно из центральных мест. Любопытно, что речи, составленные Диасом от лица Мотекусомы, отвечают всем излюбленным риторическим приемам эпохи Ренессанса, вплоть до включения в одну из них латинского выражения ab inicio [Diaz del Castillo 1975:285]. Чувствительный и благородный «Монтесума» Диаса не только раздаривает испанцам по «доброй воле» свои богатства, но и, будучи уже в плену, заступается за своих тюремщиков перед Кортесом [Diaz del Castillo 1975:336]. Сам Диас получает от него в подарок наложницу и новую одежду [Diaz del Castillo 197:314]. По утверждению Берналя Диаса всеобщая «симпатия» испанцев к своему пленнику такова, что в сцене его отречения от власти, являющейся вольным переложением сцены, описанной Кортесом, один из испанцев плачет, не менее горько, чем сам Мотекусома [Diaz del Castillo 1975:325]. Когда Кортес после возвращения в Теночтитлан, подозревая причастность Мотекусомы к началу военных действий, отказывает ему во встрече в весьма резких выражениях, все его подчиненные призывают своего капитана умерить гнев, приняв во внимания «сколько добра и почестей дал нам король этих земель который так добр, что если б не он, быть нам уже мертвыми» [Diaz del Castillo 1975:387]. Наконец, описывая странную смерть Мотекусомы, Берналь Диас заключает повествование следующим прочувствованным эпилогом: «Кортес плакал по нему и все наши капитаны и солдаты и среди нас были люди, их тех, что знали его и общались с ним, которые так его оплакивали, как будто он был нашим отцом, и мы не должны удивляться этому, учитывая, каким добрым он был и говорили ...что он был лучшим королем в Мехико [курсив мой А.К.] [Diaz del Castillo 1975:393]

Первым испанским хронистом, никогда не покидавшим пределов Старого Света и писавшим свою хронику на основе материалов из вторых рук был Педро Мартир де Англерия, восторженно писавший об открытии богатого царства в Новом Свете еще в декабре 1519. Один из видных представителей итальянских гуманистов он попытался интерпретировать образ Мотекусомы в соответствии с гуманистическими представлениями о государе. Его окончательный вердикт в отношении правителя мешика достаточно благосклонен. По его мнению, Мотекусома был «человек добрый и достаточно мудрый». Можно предполагать, что эта положительная трактовка обусловлена, отчасти общим отношением Педро Мартира к жителям Нового Света, которое носило двойственный характер. С одной стороны Педро Мартир, как и Колумб, испытывал сильное искушение увидеть в Новом Свете земное продолжение Эдема, населенного «естественными людьми». С другой стороны как язычники и носители культур, столь отличных от европейской, его обитателей следовало рассматривать как «варваров». Оставаясь в глазах хрониста варваром, подобно всем обитателям Нового Света, Мотекусома одновременно мог претендовать на место не только самого могущественного, но и лучшего по своим моральным качествам из «варварских государей». Мартир почти дословно повторяет красочные описания Кортеса дворцов и садов Мотекусомы, сложного и торжественного церемониала при его дворе, восхищаясь его продуманностью. Все это вполне соответствует понятию grandeza, отличающего любого истинного монарха. В отличие от аборигенной традиции Педро Мартир также рисует Мотекусому исключительно мягким и добросердечным человеком, которому вообще чуждо какое-либо проявление жестокости. Пассивность Мотекусомы при его взятии в плен с точки зрения поклонника античного стоицизма Мартира была не столько трусостью, сколько умением считаться с неизбежным необходимое не только для государя, но и для любого разумного человека. Не случайно верный своему гуманистическому мировоззрению Педро Мартир тут же проводит параллель со стоическим смирением императора Диолектиана в столь же затруднительной ситуации. Наконец, «добровольное» признание власти испанского короля, в котором Педро Мартир не сомневался, окончательно снимало с его точки зрения любые сомнения в том, что перед ним лучший образец «естественного сеньора» и смерть его Мартир именует «несчастьем» (desdicha).

Далеко не столь благожелательной была позиция более поздних хронистов Гонсало Фернандеса де Овьедо и Франсиско Лопеса де Гомары, чьи сочинения легли в основу официальной версии истории открытия и завоевания Нового Света, многократно воспроизводимой на протяжении XVI-XVII вв. Главной целью Овьедо и Гомары, равно как и их современника Хинеса де Сепульведы, было оправдание и прославление испанской колониальной политики и ее творцов, поскольку время создания их трудов с одной стороны совпало с пиком испанской экспансии в западном полушарии, а с другой — с волной ожесточенной критики и протестов соседних европейских держав, чувствовавших себя обделенными. Поэтому парадоксальным образом весьма тщательно продуманная трактовка образов аборигенов Нового Света как основных противников испанцев у обоих авторов преследует две основные задачи: 1) доказать природную неполноценность всех аборигенов Нового Света, включая их правителей и тем самым необходимость контроля над ними извне; 2) показать грандиозность подвига своих соотечественников, что было возможно лишь посредством демонстрации достижений завоеванных «варваров». Этот оксюморон, контуры которого достаточно отчетливо выступают уже во «Втором письме» Кортеса, в полной мере был реализован обоими авторами в их интерпретации образа Мотекусомы.

Двойственной отношение Гонсало Фернандеса де Овьедо к описываемому персонажу видно в первых же сценах, где появляется Мотекусома. С одной стороны Овьедо сосредотачивает свое внимание на тех поступках правителя, которые, по его мнению, свидетельствуют о его царственной природе и сходстве с великими мужами древности из «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха..Так, щедрость правителя, вызывает у Овьедо прямые ассоциации со Сципионом Африканским, символом благородного достоинства в Ренессансной литературе и Александром Македонскими, чье имя для испанцев того времени было синонимом щедрости [Oviedo 1851:1:40]. Столь же пространно и восторженно, как и другие испанские авторы Овьедо описывает пышность его двора. В то же время описания Овьедо в отличие от исходных описаний Кортеса содержат целый ряд шокирующих подробностей, призванных наглядно продемонстрировать, что владелец всех этих богатств является приспешником Сатаны, которому тайно поклоняется в специально построенном святилище [Oviedo 1851:1:39]. Кроме того, его власть незаконна, поскольку Мотекусома — узурпатор, коварно расправившийся со всеми своими братьями претендентами на престол [Oviedo 1851:1:41]. Кроме того, пассивное поведение Мотекусомы во время его захвата в плен обнаруживает его полную несостоятельность как монарха, ибо «его малодушие недостойно великого государя, каковым он являлся» [Oviedo 1851:2:45]. Однако в отличие от Гомары Овьедо пребывает в некоторой нерешительности - не отнести ли подобную уступчивость за счет мудрого умения считаться с неизбежным, приняв во внимание огромное число хвалебных отзывов о правителе Теночтитлана [Oviedo 1851:2:45]..

Гораздо более скептичен в своих оценках Франсиско Лопес де Гомара. Капеллан, секретарь и первый биограф Кортеса ставил своей целью, прежде всего, прославить своего патрона и оправдать все его действия как в глазах современников, возбудивших против Кортеса судебный процесс, длившийся до самой его смерти, так и потомков, и доказать право Испании на владение заморскими территориями. Информацию для своей «Истории завоевания Новой Испании», первой части более объемистого сочинения под говорящим названием «Испания Победительница» Лопес де Гомара черпал в основном из сообщений конкистадоров, в первую очередь из «Второго письма» Кортеса, «Сообщения» Андреса де Тапии, а также сочинений и вероятно устных свидетельств Торибио де Мотолинии, главного сторонника Кортеса в миссионерской среде. От последнего Лопес де Гомара, вероятно, заимствовал описания и характеристики обычаев и нравов коренных обитателей Новой Испании, которые в его изложении превращаются в доказательства их физической, умственной и нравственной неполноценности. В целом, экспедиция Кортеса у Гомары представлена как очередной крестовый поход против царства, поклоняющегося Сатане. Неудивительно, что в трактовке Лопеса де Гомары Мотекусома, сохраняя некоторый исходной набор качеств присущих монаршей особе (изысканность манер, рафинированность привычек, приветливость, красноречие, щедрость), рисуется типичным представителем своей расы, во всем уступающей испанцам. Это касается даже его внешнего облика: «Он был очень смугл... подобно всем индейцам» — отмечает Гомара [Lopez de Gomara 1852:341]. В еще большей степени природная неполноценность Мотекусомы раскрывается в его личностных качествах. В данном отношении он на протяжении всего повествования представлен полным антиподом Кортеса, который для Гомары является воплощением проницательного ума, неукротимой энергии, всепобеждающей воли, беспримерного мужества и прямоты, а также милосердия и великодушия по отношению к своим товарищам по оружию и даже противникам. Мотекусома, напротив, обладает только внешним блеском. В отличие от Кортеса он безжалостно жесток и высокомерен со своими поданными, которые не имеют права и взглянуть на него, платят непомерные подати и за самую ничтожную провинность рискуют подвергнуться изуверским казням [Lopez de Gomara:1852: 318, 339, 342]. Гомара также наделяет Мотекусому непомерным сладострастием, т.е. одним из семи смертных грехов в глазах европейцев XVI века. По утверждению хрониста в гареме правителя было более 1000 наложниц [Lopez de Gomara 1852:344]. Наконец, как и в хронике Овьедо, Мотекусома у Гомары — преданный служитель Сатаны, которому поклоняется в своем личном храме, построенном при дворце, и в конечном итоге его орудие [Lopez de Gomara 1852:345]. Сатана неоднократно посещает правителя Теночтитлана, давая ему советы как избавиться от испанцев [Lopez de Gomara 1852:345;357].

В то же время Мотекусома Гомары крайне нерешителен, и непостоянен, труслив, двуличен, недалек и слепо верит в пророчество о том, что ему суждено быть последним правителем Теночтитлана [Lopez de Gomara 1852:313-314;338;345;357]. Поэтому с самого начала он не может противопоставить замыслам Кортеса ничего кроме малоэффективных попыток подкупить его или избавиться от него с помощью третьих лиц. Кортесу не составляет труда блестяще распутать все эти ловушки [Lopez de Gomara 1852:338]. После вступления Кортеса в Теночтитлан Мотекусома из страха за свою жизнь соглашается стать его пленником, ни разу не пытается сбежать, а затем беспрекословно выполняет все распоряжения Кортеса вплоть до торжественного отречения от престола в пользу Карла V, причем в последнем случае необходимое для монарха чувство самообладания настолько изменяет ему, что, даже не окончив своей речи, он проливает целый поток слез [Lopez de Gomara 1852:351,354,356].Таким образом, читатель Гомары имеет в своем распоряжении веские доказательства того, что, во-первых, Мотекусома был «человек слабовольный и мало, на, что пригодный», а, во-вторых, того, что по Божьему промыслу языческие империи достигают расцвета для того, чтобы достаться человеку, действительно достойному власти [Lopez de Gomara 1852:365]. Для полной законченности образа в главе, где описывается смерть Мотекусомы, естественно, от рук его подданных, способных даже на такой недопустимый в отношении «монарха» акт, Гомара саркастически заключает: «Говорят, что он был мудрым. По моему мнению, он был либо очень мудр, раз так воспринимал вещи, либо очень глуп, поскольку их не понимал» [Lopez de Gomara 1852:366].Однако всем при этом Мотекусома у Гомары все-таки попал в число союзников испанцев в силу все того же акта «дарения» власти.

По мере формирования общественного строя вице-королевства Новая Испания как нового социально-политического организма, основанного на расовой дифференциации, все более возрастала потребность в существовании законченного идеологического конструкта для обоснования господства испанцев именно на территории Мексики. Основными его компонентами, заложенными уже во «Втором письме» Кортеса, были «варварская» и потому ущербная природа аборигенов, необходимость спасения их душ путем обращения в христианство и добровольное признание власти испанской короны «верховным правителем» страны. Таким образом, в легитимации нового режима, основанного на нещадной эксплуатации аборигенов, Мотекусома, вернее его вестернизированный двойник, занял одно из ключевых мест, что не могло не отразиться на его трактовке хронистами-испанцами, основными создателями данного идеологического обоснования. Большинством испанских хронистов Мотекусома воспринимался как «последний король мексиканцев», как гласит подпись под его гравированным портретом и главный союзник испанцев, хотя и не до конца осознавший все преимущества цивилизации завоевателей. «Монарший статус» Мотекусомы и важные услуги, оказанные Кортесу, продолжали оставаться в центре внимания испанских хронистов на протяжении о XVI-XVII, выполняя роль своего рода призмы, через которую рассматривались все его личностные качества. Показательны в этом отношении труды Франсиско Сервантеса де Саласара, Антонио де Эрреры и Хуана Суареса де Перальты. Сервантес де Саласар добивался от Филиппа II должности «главного хрониста Индий» и его «Хроника Новой Испании» создавалась как еще одна официальная «парадная» версия похода Кортеса, призванная в чем-то подкорректировать, а в основном продолжить труд Гомары. Текстологический анализ словесного портрета Мотекусомы у Сервантеса де Саласара показывает, что этот автор основывался на описании Гомары, однако при этом он добавил к нему собственные, куда более благоприятные характеристики. «Это был человек сдержанного характера, который сочетался с некоторой суровостью и королевским величием, что хорошо показывало кто он, даже тем, кто его не знал... во всем лице его была некая доброжелательность в соединении с королевским достоинством, которая заставляла, взирая на него любить его и почитать» — пишет Сервантес де Саласар [Cervantes de Salazar 1974:279]. Хотя, как и у Гомары, сам Мотекусома для Сервантеса де Саласара был «столько же король, сколько индеец», т.е. человек, наделенный, если не всеми, то многими недостатками этой низшей расы, и к тому же до известной степени орудием дьявола, это не помешало хронисту назвать его «лучшим и самым мудрым из всех языческих монархов» » [Cervantes de Salazar 1974:279]. Любопытно, что Сервантес де Саласар, относившейся к аборигенам Мексики с глубочайшим презрением и даже ненавистью, оправдывал столь негативное отношение к коренным обитателям вице-королевства и необходимость применения к ним самых суровых мер ссылкой на... Мотекусому, который по его словам «был очень строг... поскольку из имевшегося опыта знал, что его вассалы таковы, что ими можно хорошо управлять и держать их в порядке только строгостью и суровостью» [Cervantes de Salazar 1974: 280]. Более того, требования драконовских мер в управлении коренным населением и его максимальной эксплуатации были по версии Сервантеса де Саласара завещанием, данном Мотекусомой, Кортесу уже на смертном одре [Cervantes de Salazar 1974: 389].

Те же самые аспекты образа «последнего короля мексиканцев» освещены в «Истории деяний кастильцев на островах моря-океана и Твердой Земли» главного хрониста Индий первой половины XVII века Антонио де Эрреры. Любопытно отметить, что, по сравнению с ее предшественницами в этой «главной» хроники Конкисты негативные черты образа Мотекусомы значительно смягчены и почти сняты, даже в большей степени, чем в труде Сервантеса де Саласара, который служил для Эрреры главным источником. Как и в «Декадах о Новом Свете» Педро Мартира образ Мотекусомы у Эрреры максимально приближен к образу идеального «естественного сеньора» (исп. señóor natural) великодушного, щедрого мягкосердечного и проникнутого искренним расположением к испанцам [Herrera y Tordesillas 1730:3:495]. Как и полагается истинному монарху, он величав, рассудителен, красноречив и неустанно занят мыслями о преумножении силы своего государства [Herrera y Tordesillas 1730:3:502]. Подобно Педро Мартиру Эррера характеризует смерть Мотекусомы как несчастие, следствие неисповедимого движения рока, игрушкой которого может оказаться, кто угодно [Herrera y Tordesillas 1730:3:502].

Принципы обрисовки образа Мотекусомы в «Трактате об открытии Индий» креола, уроженца Новой Испании Хуана Суареса де Перальты обнаруживают все ту же концентрированность на «королевской природе» персонажа, которого он также считает величайшим из доиспанских правителей Мексики, обладавшим всеми необходимыми для великого монарха качествами и человеком рожденным править [Suarez Peralta 1990]. Можно даже говорить о некоторой идеализации образа Мотекусомы как олицетворения былого порядка, который, несмотря на все ужасы «идолопоклонства», имел свои положительные стороны. В хронике Суареса де Перальты явно прослеживаются элементы, свидетельствующие по нашему мнению о влиянии на автора «Сравнительных жизнеописаний Плутарха», в которых характер каждого героя и его будущее раскрываются еще в детском возрасте. Как уже отмечалось выше, Суарес Перальта - единственный из всех хронистов, который обращается к детству Мотекусомы, чтобы, следуя модели заложенной Плутархом продемонстрировать, он от рождения человек иной, нежели у простых смертных природы и его судьба - править. Суарес Перальта в своей характеристике акцентирует, прежде всего, то, еще что, будучи ребенком, Мотекусома обычным детским играм предпочитал организацию настоящих баталий между своими сверстниками. В этих «сражениях» мальчик неизменно отводил себе роль главнокомандующего, точь-в-точь как взрослый военачальник, раздавая награды за храбрость отличившимся и карая трусов, которых он приказывал одевать в женское платье [Suarez Peralta 1990:81]. Кроме того, Мотекусома уже с самых ранних лет « во всем демонстрировал такую степенность, что его редко видели смеющимся или занятым обычными для его возраста забавами» [Suarez Peralta, 1990:81]. В дальнейшем уже взрослый Мотекусома-правитель проявляет все те же качества (властность, рассудительность, степенность, ригоризм, суровость и даже беспощадность по отношению к провинившимся) только в более выраженной форме и как раз благодаря им он добивается процветания и небывалого укрепления своего государства [Suarez Peralta 1990:85].

На этом фоне весьма показательна и трактовка образа Мотекусомы в «Индейской монархии» современника Эрреры главы ордена францисканцев Хуана де Торкемады. В отличие от Эрреры он не столь зависел от сложившейся информационной цепочки Кортес-Гомара-Сервантес де Саласар, поскольку имел в своем распоряжении обширный кладезь информации из аборигенных устных и письменных источников. При этом Торкемада, естественно, переосмысливал имевшиеся у него свидетельства в свете собственных воззрений, основанных на сплаве веры в Провидение с известным почтением к античному Фатуму и ренессансного культа великих личностей с морализаторских началом Ветхого Завета. Впервые Торкемада упоминает о Мотекусоме как о молодом воине, отличившимся в кровопролитной битве наряду с другими его участниками [Torquemada 1723:1:187]. В дальнейшем он поэтапно раскрывает характер своего героя после его интронизации уже как правителя. Образ, созданный Торкемадой, столь же неоднозначен, как и в трудах других хронистов и в нем восприятии прослеживается все та же оксюморонная комбинация идеального государя и жестокого тирана. С одной стороны Торкемада не скупится на похвалы мудрости, благородству и справедливости Мотекусомы, сравнивая его с государственными деятелями Афинской республики, эталонами правителей в эпоху Ренессанса и Раннего Нового Времени. Торкемада подробно описывает великодушие Мотекусомы по отношению к побежденным врагам и его заботы о простом народе в годы неурожая [Torquemada 1723:1:252,271] Щедрость Мотекусомы по отношению к испанцам также вызывает у него сопоставление правителя с Александром Македонским [Torquemada 1723:2:461-462]. C другой стороны, описывая сложный придворный церемониал и многочисленную охрану правителя, Торкемада замечает, что по этим признакам узнается тиран, поскольку истинно добродетельный правитель всецело доверяет народу [Torquemada 1723:1:197-198]. Столь же сурово Торкемада осуждает гордыню, своеволие и жестокость Мотекусомы, которые приписываются ему почти во всех источниках, добросовестно им перекомпилированные. Более осторожен Торкемада в своих оценках поведения Мотекусомы после прихода испанцев и во время плена правителя. Торкемада не стремится показать Мотекусому полностью павшим духом и утратившим волю человеком, напротив, в отличие от Гомары он, упоминает о попытках побега правителя [Torquemada 1723:1:459]. Столь осторожен он и в пересказе обстоятельств смерти и погребения Мотекусомы, оставляя их на суд Всевышнего, который, по мнению хрониста на примере трагической судьбы могущественного правителя лишний раз хотел продемонстрировать бренность земного величия и свою власть над людьми [Torquemada 1723:2:498-500]. Но любопытно, что при этом Торкемада вспоминает афоризм, приписываемый Геродотом Солону «Никто не может считаться счастливым, прежде чем умрет» и провидит прямую параллель между жизнью и судьбой Мотекусомы и биографией Тезея у Плутарха [Torquemada 1723:1:500].

К концу XVII века упадок прежнего могущества Испании, сопровождавшийся крупными военными неудачами, настолько остро и болезненно ощущался ее жителями, что испанской короне потребовались сочинения, призванные показать былую славу испанского оружия. Именно эту задачу взял на себя Антонио Солис-и-Рибаденейра, также занимавший пост главного историографа Индий. В 1683 Солис создает труд под названием «Заселение и открытие Южной Америки, известной под именем Новой Испании», одну из последних, героизированных, официально принятых версий далеких событий 1519-1521, целиком выдержанную в стилистике испанского барокко. Здесь, как и прежде, факт подвига испанцев, не имеющего аналогов в истории, определяется могуществом покоренного государства и, конечно не в последнюю очередь блеском и величием его правителя, которого Солис рисует достойным и чрезвычайно опасным противником испанцев. Он порывает решительно с традицией Гомары, рисующего Мотекусому, типичным обитателем Нового Света, нерешительным до степени полной апатии и простоватым до слабоумия. В равной степени отказывается он и от образа благодушного мягкосердечного монарха, готового на все, чтобы только ублажить испанцев и решить дело миром. В его трактовке Мотекусома «был... государем, наделенным редкими природными дарами», начиная с внешнего облика. Любопытно, что в отличие от Гомары, презрительно писавшем о смуглом цвете кожи правителя как знаке его принадлежности к низшей расе, Солис предпочел наделить Мотекусому более «благородным» светлым оттенком [Solís 1885:82]. «Мотесума» Солиса также человек острого и проницательного ума, бесспорной храбрости и безграничной щедрости «рассматривавший дары как долги» [Solís 1885:122]. Он непоколебим и нелицеприятен в соблюдении законов, умерен и строг в своих личных привычках. В наборе ценностей испанского Ренессанса эти качества считались обязательными для любого дворянина, но в первую очередь для монарха как «первого из дворян». Таким образом, в соответствии с поставленной задачей, Мотекусома в труде Солиса наделяется всеми качествами достойного противника, с каким не стыдно скрестить оружие. Следовало также напомнить читателям, особенно тем из них, которые, возможно, под влиянием обличительных трудов Лас Касаса, испытывали некоторое сочувствие к «несчастному монарху» и не совсем уверены в правомерности действий Кортеса, что Мотекусома должен был быть, если не уничтожен, то, как следует, наказан и лишен власти, поскольку все «эти достоинства, как человека, так и короля теряли свой блеск или гасли благодаря еще большим порокам человека и государя». [Solís 1885:122]. Главным из пороков правителя в трактовке Солиса была гордыня, т.е. в глазах христианина, первый и самый тяжкий из семи смертных грехов. Следует отметить, что в средневековой и постсредневековой испанской литературной и устной традициях был широко распространен сюжет о правителе, лишенным Всевышним власти за свое высокомерие [Juan Manuel 1998:174-176]. Кроме того, «Мотесума» Солиса подобно своим предшественникам в хрониках Овьедо, Гомары, Сервантеса де Саласара не просто ослеплен идолопоклонством. Он состоит в прямом союзе с дьяволом, который удостаивает правителя частыми посещениями «аудиенций» и посылает ему видения, как и всегда, происходит с теми «кто доходят до определенной черты на пути к погибели» [Solís 1885:122]. Таким образом, власть правителя Теночтитлана была не от Бога, а от дьявола, что в глазах любого читателя Солиса служило неопровержимым аргументом в пользу его уничтожения. Именно отсутствие божественной благодати доказывает хронист, превратило «государя с редкими природными талантами» в тирана, а сами его достоинства в тяжкие пороки, причинившие более вреда, чем пользы. Щедрость владыки оборачивается расточительностью и тяжелым бременем податей, строгость в исполнении закона жестокостью, сознание своего монаршего достоинства — низведением поданных до уровня бесправных рабов. Всем содержанием своего труда Солис показывает, что Мотекусома должен был лишиться власти именно как орудие Сатаны. Стоит отметить, что в отличие от своих предшественников Солис интерпретирует пленение Мотекусомы и его «слепое» повиновение Кортесу как результат прямого вмешательства Провидения, а не предприимчивости предводителя конкистадоров. «Уже по самим событиям ясно, Господь взял бразды в свои руки, чтобы укротить это чудовище (исп. monstruo)» - [курсив мой - А.К.] заключает хронист [Solís 1885:122]. Так, в конечном итоге в конце XVII в своего рода итоговой версии событий Конкисты Мотекусома Шокойоцин из «флейты и барабана», т.е. орудия Тескатлипоки превратился в орудие дьявола, не утратив и в этом случае своего космического статуса.

 

Библиография