МЕСОАМЕРИКА глазами русских первопроходцев

Центральная Америка Андрея Уфимцева

 

Чиапас. Русский взгляд

 

Сообщения о делах в Юкатане от Армины

 

Странные заметки странного человека

 

Рассказы путешественников

 

 

Малые народы Мира. Научно-поплярный проект Андрея Матусовского

 

Южная Америка Андрея Шляхтинского

 

Рассказы путешественников

 

 

 

 

 

Loading

 

 

 

 

Путешествия > Чиапас. Русский взгляд >
Долгая дорога в Лаканху. По «золотому кольцу» сельвы >

Лесное царство

 

Lacanja. Сельва

Мы продирались сквозь ветки кустов, на которых болтались какие-то жухлые листья и засохшие плоды. Травы под ногами почти не было - какие-то камушки, опавшая листва, паутина - и никакой романтики. Мне приходилось идти согнувшись, отодвигая руками ветки и постоянно мотая головой, чтобы не цепляться волосами за сухие сучки. Вскоре мы прошли сухой кустарник и, наконец, вышли на искомую тропинку. Тут я смогла разогнуться, потопать ногами, энергично потрясти головой, чтобы стряхнуть с себя мусор.

Сумку я взяла с собой - все-таки не рискнула оставить паспорт в хижине - а значит, чувствовала себя уверенно, как хорошо экипированный солдат перед марш-броском. В сумке у меня всегда находится необходимый минимум для поддержания существования:

- кошелек с мелкими купюрами (хоть в сельву, хоть до соседнего дома),
- другой кошелек, немного полегче (паспорт и визитки, и одна купюра побольше - принцип необходимого разделения жизненно важных бумажек),
- косметичка с минимальным набором, и тонкие маникюрные ножницы,
- другая косметичка с лекарствами (по 2-3 таблетки каждого вида, а также пластырь и йодный карандаш),
- мобильный телефон российский (металлическая раскладушка),
- мобильный телефон мексиканский (классическая нокиевская дубинка) - оба в разных футлярах, но в одном отделении сумки;
- сложенный вчетверо плотный пластиковый пакет,
- небольшой целлофановый пакетик и головной платок - все на дне сумки;
- две тонкие пачки сигарет Эссе и две разнокалиберные зажигалки, - в специальном «табачном» кармашке;
- две небольших упаковки влажных салфеток, носовой платок, расческа, компактная пудра в металлическом корпусе - в другом кармашке,
- записная книжка, ручка, карандаш - в небольшом пластиковом конверте.

Фотокамера была помещена отдельно, в жесткой плетеной сумочке образца Чиапа-де-Корсо, которую я повесила наискосок через плечо. Тематический состав содержимого моей сумки, как и его строгая классификация, никогда не меняются - может смениться только сама сумка. Если бы я несла рюкзак за плечами, он был бы организован по тому же принципу. Почему-то все мои сумки, несмотря на легкость отдельных слагаемых, всегда оттягивают мне плечо - но я ни за что не согласилась бы выложить хотя бы один предмет. Как улитка, я предпочитаю носить свой дом с собой - в конечном счете, это всегда оправдывается. Если бы я ходила с пустыми руками, то сошла бы с ума и сразу потеряла ориентацию в пространстве.

Вот и сейчас, стряхнув с себя сухие листья, я сразу вытащила с самого дна своей сумки скользкий головной платок, повязала его на русский манер, и больше не беспокоясь о том, что придется выдирать или состригать с волос колючки, направилась вслед за индеанкой.

Лакандонская женщина была совсем маленького роста, но хорошо физически сложена - не по классическим канонам красоты, не по законам модельного шоу-бизнеса, а по требованиям жизни в сельве - она была подтянута, с упругой кожей, тело крепко сбито, ноги у нее были коротенькие и далеко не прямые - но крепкие и сильные. На ней была простая трикотажная футболка-платье, доходящая до колен и похожая на лакандонскую тунику. Ее разношенные шлепки породили во мне чувство сомнения в правильности выбора моих керзовых советских кроссовок - не слишком ли я перестаралась с экипировкой для поездки в сельву...

Lacanja. Matapolo

Наша проводница уверенно и непринужденно шла вперед по тропинке, отодвигая ветки и расчищая для нас путь. Мы довольно долго шли молча, и лишь через полчаса ходьбы, когда мы вышли из мелкого кустарника в настоящий лес, где было прохладно, светло и красиво, как-то сам собой завязался разговор. Чиапанеко показал мне на большое дерево, ствол которого был буквально увит одеревеневшими лианами - я не знала, как их определить и назвать правильно с точки зрения ботаники, однако очевидно было, что эти деревянные веревки буквально убивают дерево, паразитируя на нем. Я уже не раз видела эти одеревеневшие лианы - они называются «matapalo» - название, которое точно передает сущность этого растения. Вокруг многие деревья несли на себе точно такое же бремя - хищный деревянный спрут расползался по лесу, предательски обнимая и тонкие, и толстые стволы деревьев, увиваясь вокруг ветвей, тяжело падая на землю длинными деревянными веревками, и подползая к следующей жертве.

Мы шли по тропинке гуськом, все дальше углубляясь в лес. Замусоренный кустарник уже давно остался позади, и с каждым шагом деревья становились все выше, зелень ярче, трава гуще, деревья все больше и больше расступались, и становились похожими на мощные колонны большого храма, где вместо крыши был огромный цветной витраж - лучи солнца отвесно падали на ветви деревьев, как на поднятые к небу ладони, и рассыпаясь на множество тонких лучиков сквозь резное решето листьев, мягко и красиво освещали все нижнее «помещение» сельвы. Это был самый настоящий волшебный лес - яркий, высокий и красивый. В нем не было звонкости прозрачного русского березняка, благородства, присущего дубовому лесу, и пугающей темноты, как в страшных завалах сухого ельника в лесах под Гусем Хрустальным. Это был совсем другой лес - из незнакомой мне сказки, где жили незнакомые животные, волшебники носили другие одежды, а потерявшаяся девочка Маша вместо сарафана носила индейскую тунику...

Lacanja. СельваLacanja. Сельва

Впрочем, наша Маша и не думала теряться - она уверенно, но не торопясь шла вперед, словно гуляла по бульвару. Видимо, сельва была ее домом, и она вела себя так же естественно, как в своем доме. Она уже давно сообщила нам об особенностях маршрута - мы будем идти по лесу три часа, пока не дойдем до затерянных пирамид. По дороге нам встретится водопад и лесная речка, которую мы перейдем по мостику. Мы могли бы и сократить путь, не ходя к водопаду, но смысла в таком сокращении пути не было - ведь мы хотим гулять по сельве и никуда не спешим.

Lacanja. Сельва. На лесной тропинке

Иногда индеанка останавливалась, что-то поднимала с земли, и заводила разговор с чиапанеко. Она показывала ему разные семена растений, иногда срывала соцветия и растирала их между пальцев, объясняла свойства каждого растения и его практическое применение при разных болезнях, и вскоре их разговор принял очень профессиональный характер. Чиапанеко сам долго изучал растения и жил в сельве, но для него это был курс обучения, а для нее - родной дом. Они нашли общий интерес, и охотно разговорились. Ничего удивительного для меня не было в том, что чиапанеко интересовался растениями и сельвой - я его давно знала, но для лакандонской женщины разговор тоже представлял явный интерес - сойдя с тропинки, она неторопливо уходила в сторону и искала что-то нужное, а потом звала чиапанеко и показывала ему траву или листья, и разговор их вертелся непрестанно вокруг одной темы. Видимо, эта непринужденная беседа имела целью выяснить уровень знания обоих, и наконец индеанка очень сдержанно сказала - Да, ты кое-что знаешь про сельву...

Я не принимала участия в их разговоре, так как сказать мне было нечего - я только слушала и старалась запомнить услышанное. Камеру я держала в руках, не убирая, и стараясь делать снимки так, чтобы не смущать лакандонку. Впрочем, увидев, что меня интересует буквально все вокруг, она сама стала мне показывать на интересные растения, причудливые группы деревьев, гладкие стволы, на которых не было коры, птиц, которых я не замечала, - она старалась помочь мне увидеть то, что обыкновенно мы не замечаем (мы - это равнодушные городские жители). Я хорошо поняла, в чем был смысл ее помощи - это была не лекция о природе и свойствах растений, а ненавязчивый пример того, как надо уметь смотреть и видеть. Видимо, лакандонка не первый и даже не десятый раз сопровождала по сельве невежественного белого человека. Тогда же мне пришло в голову, что ее спокойствие и достоинство основаны на чувстве хозяина и собственника - она вела меня по своему дому, и обращала мое внимание на его особенности - так богатая дама принимает малознакомых гостей по чужой рекомендации - строго держась в рамках приличий, без выражения ненужных чувств, без фамильярности, но и без излишней сухости и чопорности.

Lacanja. Сельва. Гриб-марьячи Lacanja. Сельва. Грибочки Lacanja. Сельва. Цветы на стволе

Мы уже долго шли по лесной тропке, я легко узнавала то, что уже знала раньше, и знакомилась с тем, что мне было неизвестно. Осматривая стволы деревьев, я увидела высоко вверху осиное гнездо - большой шар, который висел прямо на ветке - panal. Однажды мне пришлось спасаться бегством от одного такого растревоженного паналя в Тонине - он висел внутри небольшого помещения на третьем или четвертом уровне пирамиды. Я тогда ничего не знала ни о каких осиных гнездах, и следуя вдоль стены, уже готовилась перепрыгнуть через отсутствующую в полу каменную плиту, как вдруг чиапанеко громко крикнул, приказав мне стоять где я стояла - я замерла на одной ноге, и ничего не понимала. Ни слова не говоря, он по периметру комнаты вернулся ко мне, осмотрел еще раз всю комнату, и провел меня по ее противоположной стороне. Я уже стояла на выходе, в дверном проеме, когда чиапанеко нагнулся, взял какую-то ветку и показал мне на то место, где я застыла соляным столбом - прямо на моем пути, там, где я собиралась перепрыгнуть через недостающую плиту, к потолку прилепился большой шар, сделанный, как мне показалось, из глины. Далее последовало краткое объяснение на словах, подкрепленное иллюстративным движением - тяжелой веткой запустив в паналь, чиапанеко взял меня за руку, и развернул носки кроссовок в ту сторону, которую нам предстояло дать стрекача. Что мы и сделали буквально через пять секунд - рассерженные осы заполонили всю комнату, ища нарушителя спокойствия. Мне было не по себе, когда я подумала о том, что меня ожидало после того, как я на пике прыжка боднула бы головой это осиное общежитие...

На этот раз паналь висел высоко-высоко на большой ветке гигантского дерева, и я просто показала на него, напоминая наше первое приключение в Тонине.

Lacanja. Сельва. Panal Lacanja. Сельва. «Жираф»

Я шла в арьергарде нашего маленького отряда, осматривая большие стволы деревьев, растения, не спеша выбирая самые живописные картины и делая съемку. Для меня сельва оставалась музеем, экспозицией растений, где мне была дана возможность полюбоваться на икэбану, созданную самой природой. Мои спутники были более практичны - чиапанеко свернул в сторону с тропинки, и затерялся в кустах. Вскоре он вернулся с ярко-зелеными, длинными и узкими стручками. Лакандонка согласилась, что было бы неплохо набрать этих стручков и принести их домой на ужин. Мне подробно объяснили практическую ценность этих стручков - они росли на высоких кустах, называемых пакай или пакайя - это бобовое растение, которое дает стручки, внутри которых находятся небольшие зеленые горошины или бобы. Их лущат, отваривают до готовности в кипящей воде, а затем перекладывают в сковородку, куда разбивают несколько яиц. Уяснив назначение стручков, я опять запустила руку в недра своей сумки, и вытащила сложенный вчетверо большой пластиковый пакет и предложила складывать стручки туда. Немного подумав, оба местных жителя решили сначала набрать стручков, сделать схроны под кустами, и спрятать стручки туда, а по дороге обратно складывать их в пакет. Мысль была хорошая, и я убрала пакет обратно.

Lacanja. Сельва

Немедленно воплощая мысль в дело, был сделан первый схрон под ближайшим кустом. Затем чиапанеко и лакандонка стали по очереди молча пропадать с тропинки, и возвращаться с полными руками добычи. Вскоре они вошли в азарт, и чиапанеко стал складывать стручки в закатанную на животе футболку, а лакандонка приспособилась делать вязанки, скрепляя их жгутиками тонкой травы. Они выбирали место схрона, засыпали его листьями или травой, и вроде бы никак не помечали тайник. Меня интересовало, как они собираются опознать тайник на обратном пути - ведь повороты тропинки, кусты и деревья были везде одинаковыми... Затем я вспомнила про ассоциацию с родным домом, и поняла, что для них любой поворот тропинки и любое дерево - это уже особая примета, как для меня продуктовая палатка или супермаркет по дороге домой.

Я спокойно шла за ними, получая удовольствие от неспешной ходьбы среди экзотического леса, и тоже время от времени сворачивала с дороги. Иногда мы теряли друг друга из виду, и перекрикивались. Мне было очень спокойно в присутствии лакандонской женщины - она была немногословна и очень практична. Более того, ее присутствие спасало меня от обычных рэмбовских трюков чиапанеко, который не раз подшучивал надо мной в лесу, когда мы выбирались за город. Если вдруг чиапанеко оказывался в хорошем расположении духа, то ему нравилось всячески водить меня за нос и озадачивать - он неожиданно пропадал из виду, как в кино, а затем незаметно появлялся сзади, тихо следуя за мной по тропинке и гипнотизируя, как купринская Олеся. ... Мог загробным голосом окликнуть меня с высокого дерева, а потом рухнуть вниз прямо перед моим носом...

Несколько раз мы оставались с лакандонкой одни на тропинке, но продолжали идти вперед, не беспокоясь о нашем спутнике. Он всегда появлялся неожиданно - либо сидя ждал нас на тропинке, либо нагонял сзади, показывая нам новые растения и спрашивая лакандонку о том, как их используют индейцы. Так за разговорами мы вышли на опушку леса, где был слышен глухой и ровный шум падающей воды. Немного пройдя вперед, мы увидели и сам водопад на противоположной стороне реки, протекающей под склоном горы. Водопад был не таким внушительным, как известные и уже отполированные ногами туристов другие природные достопримечательности Чиапаса - такие как Agua Azul или Misol-ha - но несколько уровней каменистой скалы, и разбивающиеся о них струи, окруженные лесом, уже создавали определенное настроение задумчивости и покоя, особенно вдали от людных мест, среди дикого леса.

Lacanja. Сельва. Водопад Lacanja. Сельва. Водопад

Лакандонка прибавила шагу, и сказала нам, что здесь, у водопада, всегда дежурит ее брат (надо понимать, и брат Рикардо тоже). Вскоре мы увидели небольшой навес на четырех деревяных кольях, гамак под навесом, и небольшой столик, где лежала большая амбарная книга. Сам дежурный сидел рядом, на поваленном стволе дерева. Этот лакандон, чьего имени я так и не узнала - а что бы стоило спросить? - был таким же малорослым, как и его сестра, с длинными волнистыми волосами, и на первый взгляд казался старше Рикардо. Он приветливо поздоровался с нами, приветствовал сестру, и предложил нам расписаться в книге посетителей. Как выяснилось, за просмотр водопада надо было платить деньги, хоть и небольшие. За эту сумму лакандон рассказывал туристам о водопаде, направлял по нужной дороге к пирамидам, охотно поддерживал разговор, и осуществлял, так сказать, административное наблюдение за вверенной ему территорией.

Лакандоны

Мне было интересно взглянуть на книгу посетителей - она была чисто самопальным изобретением, отличающимся от официальных книг государственных заповедников, но все-таки все положенные графы были на месте - имя, фамилия, страна происхождения, город, профессия. Прежде чем оставить свой автограф, я просмотрела колонку, где записывали страну - здесь было много туристов из других штатов, из стран Латинской Америки, и больше всего - из Чили. Мы записались в книжку, и в книге появилась страна Россия.

Немного посидев на бревне рядом с индейцем и поддержав светский разговор, мы направились на крутой берег реки, чтобы посмотреть водопад. Чиапанеко решил искупаться, а я немного постояла на крутом берегу, и вернулась обратно к индейцам. Купаться я так и не решилась - вода казалась холодной, и еще живы были воспоминания о том, как меня протащило животом по порогам и камням шустрой речки Лагартеро у заповедников Монтебельо. Немного поговорив с надзирателем водопада, я уяснила, что он здесь сидит только днем - иногда отдыхает на гамаке, иногда обходит опушку, но исправно несет дежурство и встречает туристов, уходя домой только когда начинает смеркаться. Наш душевный разговор был прерван приходом чиапанеко, мокрого и довольного, и лакандонка поднялась, чтобы вести нас дальше.

Мы распрощались с дежурным по водопаду, так как мы решили, что будем возвращаться на турбазу по короткому маршруту. Мы спустились вниз по крутому берегу к мосту через реку - на самом деле, это всего лишь был ряд крупных камней, на которые были положены доски, и стали подниматься наверх по выкопанным в земле ступенькам. Дальше наш путь лежал по пересеченной местности - мы часто спускались в овраги и поднимались по крутым склонам. Иногда приходилось ступать по влажной и глинистой земле, скользя по грязи, и вот тут я утвердилась во мнении, что мои кондовые кроссовки являются самой подходящей обувью для сельвы.

Я заметила, что индеанка не испытывает никакого неудобства, взбираясь по крутым склонам оврагов - судя по всему, ей было удобно в шлепках, как дома... Ее короткие ножки очень уверенно находили углубление в земле, и она ловко взбиралась на кручу, не делая ни одного некрасивого или неловкого движения. Я часто скользила на склоне, и иногда съезжала вниз, и как-то не к месту пыталась вспомнить картинку из учебника физики, где что-то говорилось о плече рычага, и давалась какая-то формула...

Храм I

Вскоре мы вышли на другую тропинку, перешли через лесной ручей по поваленному бревну, и увидели, как опять раздвинулся лес и на стволах появились метки, указывающие путь к пирамидам. Вскоре мы подошли к лестнице - вырубленные в земле ступени, на которые были уложены камни - и стали взбираться на крутой холм. Это же пирамида, - дошло до меня. Мы пришли к первой пирамиде! Взобравшись на вершину холма, мы сразу увидели небольшое каменное строение с дверными проемами - уже раскрытая верхняя часть пирамиды. Площадка, окружающая расчищенное пространство, поросла травой, на склонах холма росли деревья, а одно большое упавшее дерево, упираясь суком в землю, покрывающую холм, торчало толстым тупым обломком ствола прямо на нас, как готовая выстрелить пушка.

Мы решили передохнуть, и сели на древние ступеньки дверных проемов. Сверху было видно окружающую густую растительность, которая, немного отступив под напором людей, без всякого сомнения, вскоре вернется и полностью поглотит творение человеческих рук. Здесь, на вершине, было очень тихо и как-то неуютно, словно за нами наблюдали из сельвы чужие глаза - пирамиды находилась на самом виду, гораздо выше уровня окружающих деревьев.

Наполовину покрытая землей пирамида производила странное впечатление, как недорисованная картина борьбы двух гигантов, когда они застыли в страшной схватке, обнимая друг друга. Эта картина рождала чувство напряжения - хотелось бы видеть либо начало борьбы, либо самый ее конец, когда побежденный уже лежит на земле. Со всех сторон пирамиду окружал густой лес, и сама она поросла кустарником и деревьями. Ярко светило солнце, становилось жарко, трава и деревья были обыденны и реальны. Тем не менее, здесь, на вершине, чувствовалась чья-то чужая сила, и она шла от этих камней, на которых мы сидели.

Как-то сразу дружно поднявшись, мы решили продолжить путь, и стали спускаться с противоположной стороны пирамиды. Там была такая же лестница, и мы легко по ней спустились, ступая гуськом друг за другом. Наш путь лежал ко второй пирамиде, тоже частично расчищенной, и находящейся на некотором удалении от первой.

Мы шли не очень долго, но если представить это расстояние между двумя пирамидами, то можно было бы предположить, что древний город был очень большим. Чиапанеко обращал наше внимание на большие холмы по сторонам тропинки, густо поросшие деревьями. Это пирамиды, - говорил он. - Ты даже не представляешь, сколько их тут по лесам, и сколько остаются ненайденными, не определенными, и не раскопанными...

Lacanja. Сельва. Нераскрытая пирамида Lacanja. Сельва. Нераскрытая пирамида

Действительно, деревья на холмах уходили корнями в плоские камни - это была кладка стен. Если внимательно присмотреться, то можно было увидеть границу очертаний пирамиды. Правда, если бы мне не сказали, то я просто ничего бы не увидела. Лакандонка спокойно проходила мимо - наверное, для нее эти волнующие следы прошлой цивилизации являлись всего лишь ежедневной декорацией. Она равнодушно подтвердила слова чиапанеко, и добавила, что здесь, в сельве, есть такие места, куда могут пройти только местные лакандоны. Никто не знает, что прячется в чащах сельвы, а может, лучше и не знать совсем.

Неожиданно лакандонка остановилась, и потянула на себя одеревеневшую лиану. Повертев ее в руках и так и сяк, она как-то неожиданно разволновалась. Отковырнув кожу на тонком стволе, она стала объяснять нам, что это особый вид лианы, которая впитывает в себя воду, и может долго ее хранить. Отец, когда уходил в сельву, часто оставался без воды, и всегда искал вот такую лиану - если очень быстро и правильно разрубить ее пополам, то можно получить несколько глотков воды. Лакандонка даже показала нам, как надо быстро рубить лиану.

Она была еще маленькой девочкой, но отец часто брал ее с собой в сельву. Равнодушие лакандонки как-то отступило, и она живо смотрела на нас, блестела глазами и вспоминала свои детские походы с отцом. А еще они играли с муравьями в детстве, и с ящерками, которые заменяли им игрушки. Главным учителем сельвы был отец - она помнит многое из того, чему он ее учил - как смотреть, как учиться видеть и замечать жизнь леса.

Мы пошли дальше, я еще долго несла обломанный кусок лианы в руке, а лакандонка шла рядом и трогала ветки кустов, что-то ища в них. Воспоминания побудили ее к личному общению, и она спросила о моем имени. Свое она тоже назвала - На-Кин, - это значит Дом Солнца, - объяснила она. Правда, у нее было и какое-то испанское имя, но она не захотела его сообщать.

Тропинка привела нас ко второй пирамиде, которая была хорошо видна даже на расстоянии - лес поредел. Эта пирамида была ниже и не такая крутая, как первая. Даже лес здесь был другой - выше и темнее. Расчищенная от деревьев большая платформа была, вероятно, третьим уровнем пирамиды. Здесь росла трава, цветы, небольшие кустики, но было очевидно, что эту пирамиду расчистили совсем недавно - сельва не успела захватить ее своими цепкими зелеными пальцами. На Кин и чиапанеко присели на большое бревно, чтобы отдохнуть, а я пошла наверх - прямо к расчищенному храму. Однако, к нему нельзя было подойти поближе - здание было огорожено веревкой, и там уже присутствовала табличка no entrar от имени Института археологии. Зато фотографировать никто не запрещал, и я смогла сделать несколько снимков с разных углов площадки. Холм, на котором стоял храм, был покрыт травой, и цветами, как плотным зеленым ковром. На склоне холма, среди густой высокой травы стояла небольшая стела под навесом, который подпирали четыре деревянных рейки. Я долго искала нужную позицию, чтобы правильно сделать фотографию стелы - в этом лесу было темновато. Сделав фотографию, я вернулась к храму наверху, и еще раз обошла его кругом, чтобы проверить, не упустила ли я какой-нибудь нужный кадр.

Lacanja. Храм IILacanja. Храм II

Пока я бегала по площадке, чиапанеко и На Кин продолжали сидеть на бревне, следя за моими маневрами. Сбегая вниз по тропинке от храма, я вдруг почувствовала, что лес как-то неожиданно темнеет. Голова закружилась, словно я долго сидела и вдруг резко встала. Не добежав до платформы, я решила присесть прямо на тропинке, чтобы не упасть. Головокружение прошло, и я опять встала, и стала спускаться осторожно, мелким шагом. Я не сразу поняла, отчего вдруг так потемнело в глазах, но вслед за головокружением вдруг навалилась усталость - я вспомнила, что не спала всю ночь, зачем-то разбередив себя воспоминаниями. Долгая прогулка по лесу, свежий воздух, душевное спокойствие и отсутствие всяких забот вдруг подействовали на меня так, что я бы немедленно улеглась спать прямо на площадке, если бы осталась здесь одна.

Однако нас ждал обратный путь на турбазу - не менее двух с половиной часов. Я решила прекратить беготню по платформе, и присесть на бревно рядом со своими спутниками, чтобы отдохнуть. На Кин сидела на бревне, вытянув вперед ноги, и скрестив руки на груди - как обыкновенная деревенская женщина, присевшая на завалинке. В руках она крутила какую-то веточку - молодой побег дерева с ярко-красными листьями. Несколько высоких деревьев с такими же листьями росли по самому краю платформы. Я заинтересовалась яркими листьями, и чиапанеко показал мне небольшое чудо - слегка соскоблив ногтем тонкую коричневатую кору с побега, он раскрыл нижний упругий слой будущего ствола дерева - такого же алого цвета. Это дерево, так полюбившее почву на платформе пирамиды, называлось pie de pava, и как мне сказали, его используют, чтобы лечить раны. То тут, то там на платформе виднелись яркие молодые побеги этого удивительного дерева - как капельки свежей алой крови.

Lacanja. Pie de pavaLacanja. Pie de pava

На Кин решила продолжить свое знакомство со мной, и по-прежнему сидя на бревне, как-то очень естественно спросила, повернувшись и глядя на мое лицо, почему у меня светлые глаза, и не ношу ли я голубые линзы. Я всегда смиренно и терпеливо переносила эти вопросы, которые мне обычно задавали сельские жители и дети. Ответ был давно отработан опытом общения, и собеседники, как правило, удовлетворялись моим ответом. Я сказала, что там, где я живу, снег лежит по шесть месяцев в году, и от этого у многих наших людей очень светлая кожа и голубые глаза. Я не упомянула о России, потому что многие малограмотные жители Чиапаса попросту не знали, где есть такая Россия, а некоторые искренне полагали, что Россия входит в состав Соединенных Штатов. Впрочем, Россия простых жителей Чиапаса особо не интересует, в отличие от таких прогрессивных и передовых штатов, как Пуэбла и Мехико, где студенты и интеллигенция до сих пор спорят о революции, искренне верят в идеалы социализма, поминают всуе Троцкого, обсуждают русскую культуру и даже знают, что бродящие по нашим улицам пьяные мишки, пристающие к прохожим - это выдумка империалистов... В Мексике население настроено по отношению к русским очень положительно - они хотят знать нашу культуру, они читают наши книжки. В городе Мехико, на стоянке такси около музея антропологии я однажды встретила таксиста, который вызвался подвезти меня за минимальную плату, узнав что я русская - он кинулся пересказывать мне содержание фильма «Москва слезам не верит», и охотно напевал: Александра, Александра...

Справедливости ради надо отметить, что в Чиапасе есть исключения из общего правила. В той же далекой затерявшейся в горах приграничной деревне, куда мы ездили на охоту, и где живут мамины родственники, меня представили как русскую, ничего не выдумывая и не объясняя. Двор был очень бедным, с типичными саманными домиками без дверей и застекленных окон, и родственники тоже были простыми и искренними людьми - хозяйка дома, худенькая пожилая женщина, широко раскрыв глаза от изумления и радости, едва поздоровавшись со мной, закричала: Мария, Мария! Скорее беги к крестной! Тут приехала женщина из России - той страны, где была великая война - помнишь, мы читали? - Тот случай меня буквально потряс и растрогал - это был выходящий из ряда вон пример искреннего интереса простых людей к моей стране.

Если сравнивать познания о России людей из далекой нам Мексики, и людей из западных стран, то очень часто заблуждения последних носят более замысловатый идеологический характер (когда-то я даже собирала коллекцию из самых выдающихся перлов) - самый потрясающий вопрос, который мне был задан далеко не последним в своей стране представителем культуры, касался моего личного отношения к запрету на домашних животных в России - оказывается, в нашей стране нельзя держать ни собак, ни кошек, ни попугайчиков - нас за это преследуют, ибо любовь к домашним животным является буржуазным пережитком...

К моему большому облегчению, На Кин даже не спросила, из какой страны я приехала. Ее больше интересовали чисто человеческие аспекты бытия. Она очень достойным образом, без всякой фамильярности, попросила меня распустить волосы, чтобы удостовериться, что цвет их везде одинаковый по всей длине, и что я не прячу черный пучок волос под шиньоном, и отметила необычный - почти белый - тон моих бровей и ресниц.

Как в скором времени я поняла, интерес к моей персоне был чисто платоническим. На Кин гораздо больше интересовала моя жилетка - подаренная мне лет десять назад негнущаяся черной замши жилетка из Оклахомы, скупо вышитая схематическими изображениями цветов. Замша передних полочек была так тверда и прочна, что больше походила на кивлар или доспехи рыцаря. Спинка жилетки пережила не одну жизнь, и несколько раз реинкарнировалась в разный материал - ее текущая жизнь была из черной мягкой кожи, бывшей когда-то моей юбкой, которую искусный армянский портной московского рынка перекроил и искусно приладил к твердому кивлару.

Индеанка уже не могла больше притворяться, что ее интересует моя бледная персона - она неотрывно смотрела на жилетку, и даже осмелилась слегка дотронуться до твердой замши и поводить пальцем по серой нитке вышивки. Я почему-то сразу поняла главную причину неотразимой притягательности жилетки - скупой геометрический орнамент чем-то напоминал схемы традиционных вышивок местных индейцев Чиапаса. Не в силах больше сдерживаться (а я уверена, что она терпела соблазн всю долгую дорогу через лес), На Кин с силой выдохнула и призналась: - Ну до чего же мне нравится твоя жилетка! Que lindo es tu chaleco, tan hermoso... Она стеснялась посмотреть мне в глаза, и не отрывая пальцев от плечиков жилетки, слегка поглаживала ее...

Через минуту она уже стояла перед нами, и примеряла обновку, которая была ей несколько длинна, а в общем - неплохо... Она поворачивалась то вправо, то влево, пытаясь посмотреть на себя сзади, но мы ее успокоили, заверив, что и сзади все в порядке, и выглядит она бесподобно. На Кин была так довольна, что не переставая гладила материал своей новой одежды, и обещала показать ее родственникам. Она даже захотела сфотографироваться, что я и не замедлила сделать. Мы обе остались довольны: индеанка - новой стильной жилеткой, а я - фотографией на память...

Lacanja. Храм II. Платформа

Нам было пора возвращаться, поэтому мы последний раз посмотрели на храм среди зарослей сельвы, и стали собираться. Наш путь лежал несколько в стороне от водопада, но в основном, проходил по той же самой тропинке, что привела нас сюда. Мы надеялась найти схроны и принести с собой добычу - целый пакет зеленых стручков пакайи. Возвращаясь по тропинке, мы опять обратили внимание на несколько одинаковой формы холмов, густо поросших лесом - это были покрытые землей и завоеванные сельвой пирамиды древнего майяского города - теперь я убедилась воочию, какая работа была сделана в свое время, и чего стоило расчистить и привести в надлежащий вид такие огромные территории, как Паленке, Яшчилан, и далекий от нас Теотиуакан, который пережил несколько периодов реставрации, когда вывозились многие и многие тонны песка, скрывающие истинное лицо этого древнего города. Правда, очень сомнительно, что здесь, в глуши, будут проведены такие масштабные работы и сельва отступит, открывая древние загадки.

Мы продолжали идти гуськом по тропинке, но на нашем пути уже было меньше оврагов и местность везде была достаточно ровной. На Кин несколько оживилась после подарка, и решилась поддержать со мной разговор. Без труда определив мой статус матери, она сразу спросила, сколько у меня детей. «Один сын, уже большой», - ответила я. «Это его сын?» - спросила лакандонка, кивая головой на уходящего по тропинке чиапанеко. «Нет». «Значит, у тебя был первый муж?» - «Был». «А почему ты с ним рассталась?» - Я одним словом объяснила, почему. Никаких препятствий к своему общению с лакандонской женщиной я не видела - жизнь везде одинаковая, и везде измеряется одними и теми же категориями - самыми главными.

В свою очередь, На Кин рассказала мне, что уже давно живет одна. Муж ее по молодости лет ходил по всем окрестным юбкам, и она долго терпела, желая сохранить отца для своих двоих сыновей. Муж часто являлся домой только рано утром, и - «...весь в росе», - спокойно добавила она. Наконец, ее терпение кончилось, и однажды она больше не пустила его на порог. Впоследствии муж ее угомонился, и пустил корни в соседнем поселке, у одной из своих прежних подруг. Воспитывает чужих детей, и даже народил своих... «А твои сыновья?» - осторожно спросила я индеанку. Она с видимой гордостью ответила, что ее сыновья - это главное ее богатство, она не может ими налюбоваться, одному двадцать один год, а другому - восемнадцать. Больше ей ничего не нужно от жизни, только видеть сыновей, и поэтому она предпочитает жить одна - ей так нравится - сама себе хозяйка...

Мы еще какое-то время разговаривали, а потом вышли на знакомую тропинку, которая вела на водопад. Здесь нужно было внимательно смотреть по сторонам, чтобы опознать тайники. Я опять вытащила из сумки пакет, и отдала его индеанке. Вскоре пакет стал пополняться добычей - она без труда находила запрятанные стручки, и нагружала ими сумку. Чиапанеко тоже вскрыл несколько тайников, и вскоре наша сумка стала значительно тяжелее.

Мы немного отклонились с маршрута, так как На Кин захотела нам показать местную достопримечательность - высокую сейбу с гладким стволом, которая возвышалась среди других деревьев, казавшихся по сравнению с ней низкорослыми. На Кин рассказала, что на самой верхушке сейбы есть специально сделанная смотровая площадка, куда забираются любопытные туристы, чтобы сверху посмотреть на нескончаемое зеленое море сельвы.

Как всегда, у меня переполнилась память на чипе камеры, и я стала просматривать уже сделанные фотографии, чтобы удалить то, что показалось неудачным, и освободить место для фотографии сейбы. Пока я стояла на тропинке и была полностью поглощена этим занятием, мои спутники пропали - я не заметила, в каком направлении они ушли. Я несколько раз повернулась на тропинке, и вдруг почувствовала, что уже не могу определить направления - то есть, дорога назад была узнаваема, дорога вперед логически могла быть определена, а вот в каком направлении находилась сама сейба - я уже забыла, то ли вправо, то ли влево...

Каким-то нюхом определив, что правильное направление находится с правой стороны, я пошла через кустарник, чтобы удостовериться в своей правоте. В этом месте сельва была особенно живописна - огромные папоротники, поваленные стволы деревьев, высокая трава - здесь действительно можно было потеряться. Вскоре я вышла на небольшую тропинку, которая и привела меня к самой сейбе - она действительно была очень высокой, хотя ствол ее был не таким уж толстым. Я пыталась сообразить, как это туристы залезают на самый верх дерева, но так и не сообразила - трудно представить, что на такой гладкий ствол кто-нибудь может забраться и сбросить оттуда веревочную лестницу. Я долго стояла, запрокинув голову и рассматривая верхушку дерева, которая находилась невообразимо далеко от земли. Уж я-то точно туда не полезу - вот если бы рядом был мой сын, он бы наверняка захотел попробовал и без веревочной лестницы, но тогда мне пришлось бы вдвойне плохо...

Я решила вернуться на тропинку и искать своих спутников. Повернувшись, я сразу наткнулась на чиапанеко, который долго стоял за моей спиной, и только ждал момента, чтобы предъявить очередной спецэффект. Подкрался тихо, как настоящий индеец, и сумел долго стоять, не дыша и не двигаясь. Он был очень доволен, наблюдая мой испуг - рука на сердце, глаза закрыты - и заявил, что меня нельзя пускать одну в сельву - заблужусь, помру от голода или наоборот, съедят меня. Я не стала возражать - трудно было объяснить человеку, который не видел зимнего леса, как можно уходить на лыжах километров за десять-пятнадцать и возвращаться другой дорогой. Я еще не забыла, как на втором курсе пережила увлечение лыжами, уходила в лес одна на несколько часов, и всегда выбирала другую дорогу обратно. Вот если бы вас поставить на лыжи, - подумалось мне, - как долго бы вы продержались, интересно...

На Кин ждала нас на тропинке с полной сумкой стручков. Их уже некуда было складывать, и я просто поразилась ее умению опознавать все те знаки, которые она сама же оставляла, чтобы сделать тайник. Мы продолжали идти к деревне, но уже оставляли все схроны без внимания - добыча была слишком велика, чтобы унести ее.

Так мы и вышли к поселку - с большой сумкой стручков, уставшие, но довольные. Мы отдали индеанке всю сумку, а себе оставили небольшую горку - чтобы попросить кухонный персонал приготовить это специфическое кушанье для нас поближе к вечеру. На Кин кивнула нам, и ушла домой, а мы прошли в домик, чтобы отдохнуть после шестичасовой прогулки по лесу.

В комнате было темно, тихо и очень прохладно. Слегка поддувал ветерок в приоткрытые жалюзи окна, и не было слышно ни одного звука - только шум листвы, щебетанье птиц. Мы сразу накинулись на еду - то самое сомнительное печенье, сгущенку и сок - и кое-как наелись после нагуливания аппетита. Мне объяснили, что время ужина еще не пришло, поэтому неприлично являться в столовую раньше времени.

Лакандонская кухня

Чиапанеко сбегал к индейскому домику, который находился совсем рядом, и попросил одну из женщин воспользоваться их кухней, чтобы сделать элементарный омлет. Нам было разрешено, и я воспылала энтузиазмом, представив, что буду готовить в индейской кухне, которая была всего лишь деревянной беседкой с каменным очагом, кучей старой посуды и деревянными лавками по углам. Однако, мой радость была преждевременной, ибо готовить мне не дали - чиапанеко сам решил воспользоваться экзотикой, быстро нашел подходящую сковородку, принес решетку яиц и начал священнодействовать. Зажег огонь, поставил сковородку, нашел масло, и кулинарил не менее пятнадцати минут, в результате чего мы развели в чужой кухне такое свинство, что можно было бы провалиться от стыда, если бы за нами наблюдали. Однако кругом было пустынно, и я только мысленно молила индейскую семью, чтобы они не высунулись из дома раньше времени и не видели бы того безобразия, которое мы успели натворить в их кухне, изваяв всего лишь омлет из двух яиц при исходном количестве продукта размером в целых шесть яиц... Как всегда, в итоге мне выпало убирать последствия кулинарных поползновений чиапанеко, и когда я закончила уборку, мы быстро ретировались к себе в хижину - поедать наше произведение и немного отдохнуть.

Еще не начинало смеркаться, когда мы наконец, вышли из домика и решили посмотреть территорию нашего пионерлагеря. Мы обошли лес вокруг центральной поляны, и открыли, что наша так называемая cabana или хижина, на самом деле таковой не является по сравнению с простыми домушками из досок, стоящими на сваях посреди леса. По сравнению с ними, мы жили в настоящем дворце, и наша «хижина» на местном языке называлась Ya’ax can. Деревянные домушки, однако, были весьма романтичны - на небольшую открытую веранду домика вела деревянная лестница, и в домике не было ни дверей, ни окон - только проемы. Дверной проем, правда, был закрыт где тканой занавеской, а где простым бамбуком. Приподнявшись на цыпочки, я увидела, что в домушке есть деревянные кровати с лоскутными одеялами, и даже гамак. Мы обошли все окрестные тропинки, открыв еще несколько таких домушек, и вышли к речке.

Турбаза Лаканха. Хижина

Речка была очаровательна - зеленая прозрачная вода, небольшие завихрения на каменистых порожках, затоны, ручейки, над которыми свисали длинные ветви деревьев. Уже темнело, и журчание воды становилось слышнее, а птицы замолкали, отправляясь на ночевку. Мы тоже решили вернуться в наш дворец, а затем, наконец, пойти в столовую.

Турбаза Лаканха. Река Турбаза Лаканха. Река

Забрав наши стручки, подарок для Рикардо и две старые кружки, которые мы одолжили у папы - правда, я так и не поняла, зачем - мы вышли из дома и не торопясь потянулись по тропинке к столовой, где уже зажглись лампочки. Там собралась небольшая компания - сидели немногочисленные туристы, мелькал обслуживающий персонал в лице двух девушек и одного парня на кухне, и сам Рикардо, который сидел за столиком и беседовал с парой немолодых гостей.

Меню было скромное, но меня вполне удовлетворила та же фасоль, тортильи и кофе. Наши стручки были отложены на утро - их слишком долго чистить. Рикардо, прихрамывая, подошел к нам, и мы разговорились. Мы доложили о наших впечатлениях от прогулки по сельве, а Рикардо охотно отвечал на наши вопросы, и рассказывал о своей турбазе. Археологи здесь бывают нечасто, сказал он - средства на расчистку пирамид выделяются неравномерно, и бывает так, что новым приезжающим археологам приходится расчищать то, что несколько лет назад было уже раскрыто - сельва не дремлет, ей непонятны законы бюджета и государственных ассигнований.

Зато туристы приезжают охотно - за короткий срок Рикардо сумел развернуть на прилегающей территории свою собственную маленькую цивилизацию. Здесь было построено несколько гостевых домов Ya’ax can, несколько деревянных домушек на сваях, была отведена специальная лужайка на опушке леса для палаток - для любителей дикого образа жизни, была построена приличная столовая, есть спутниковая связь, но.... - Никогда не будет телевизоров и радиоприемников, - сказал Рикардо. Для него это было принципиально - ведь люди едут в сельву, чтобы научиться слушать тишину, которой жителям современных городов так не хватает. Чтобы туристы могли позвонить домой, мы установили спутниковую антенну, - с гордостью рассказывал Рикардо, - но на этом проникновение цивилизации строго ограничивалось.

Зато всяких мероприятий на турбазе было организовано предостаточно - и спуск по реке на плотах, и поход на ближайшие водопады, и прогулка к лагуне, затерявшейся в глубине сельвы, и пешие прогулки до пирамид, и обзор сельвы с высоты той самой гладкой сейбы, и даже ночной выход в сельву, чтобы посмотреть жизнь диких животных.

Рикардо провел рекламную кампанию, имел свою интернет-страничку, и вскоре к нему стали наезжать постоянные гости. Больше всего, оказывается, было туристов из Чили, но было много и мексиканцев... О русских мы здесь не слышали, нет, - ответил Рикардо на мой вопрос. Американцы как-то раз заехали, им понравилось и они пообещали вернуться. Рикардо очень надеялся, что его начинание будет поддержано, и приезжающие туристы будут рекомендовать этот тихий уголок сельвы своим друзьям и знакомым, а те, в свою очередь, побывают здесь и расскажут своим друзьям. Мы извлекли наш подарок - небольшую сувенирную бутылку украинской горилки, и презентовали ее Рикардо. Рикардо расплылся в улыбке, и сказал, что обязательно попробует немножко - в новогоднюю ночь.

Вскоре к нам присоединились другие туристы, и Рикардо уже продолжал рассказ о своих планах при собравшейся публике. Мы узнали, что по утрам здесь, прямо на опушке леса, можно увидеть прилетающих туканов - надо только встать пораньше утром, и подойти к тем деревьям, местоположение которых Рикардо подробно описал.

Мы решили встать завтра в шесть часов утра, чтобы увидеть туканов, и объявили о своем намерении. Та самая пожилая пара, с которой разговаривал Рикардо, попросили присоединиться к нам. Рикардо и сам выразил желание сопровождать нас, поэтому мы уже были уверены, что туканы никуда от нас не уйдут.

Кругом уже была самая настоящая чернильная темнота. Мы встали, распрощались с обществом, и пошли домой, чтобы отправиться на боковую. С тропинки, едва освещаемой оставшимися позади фонарями столовой, были видны маленькие огоньки-блестки - это в траве загорались светлячки. Звезд не было видно - их закрыли тучи, значит, завтра будет дождик...

Рикардо окликнул нас сзади, и быстро прихромав к нам, попросил чиапанеко подвезти его в поселок - сам он на турбазе не жил, здесь постоянно находились только его племянники и многочисленные родственники. Чиапанеко пришлось завести машину, и подождать, пока вся большая семья Рикардо не соберется вместе. Кое-как все они втиснулись в кукарачу, и взревев мотором, кукарача скрылась в темноте. На турбазе я заметила и другую машину, но Рикардо почему-то решил воспользоваться нашей.

Зайдя в комнату, я зажгла свет и стала готовиться ко сну. Тут на свет и потянулись всякие насекомые, мошки и прочая летающая живность. Я быстро погасила лампочку под потолком, и зажгла ночники. По-видимому, в доме никого, кроме нас, не было - было как-то оглушительно тихо.

Разбирая сумку, я обнаружила пропажу моей любимой пижамной рубашки с начесом - Наверное, я оставила ее в гостинице Паленке, когда сегодня утром (или неделю назад? - это было так давно...) мы по-солдатски быстро собрались, чтобы отправиться в путь. Расстроившись, я погасила свет и вышла на балкон, то есть на гульбище, обращенное фасадом к опушке леса. Кругом стояла стеной темнота, но когда глаза привыкли к ней, я стала различать очертания ближайших деревьев. Шелестела листва, мелькали какие-то тени в кустах, и ничто не нарушало тишину - ни признаки жизни индейской семьи, живущей рядом, ни музыка, ни радио, ни телевизор - Рикардо держал слово...

Вскоре послышалось тарахтенье кукарачи, и явился чиапанеко с большой связкой бананов и пакетом мандаринов - Рикардо уплатил за подвоз к дому. Поселок находился недалеко, но ночная дорога по гравию оказалась несколько длиннее, чем днем. Вскоре чиапанеко взял полотенце, и ушел на ближайший берег речки - искупаться. Меня это не удивило - горы, ночная вода и бесконечная дорога были его настоящим домом, а те покрытые крышей бетонные стены где-то в далекой Тукстле - всего лишь местом, где хранилась его одежда и деловые бумаги... Он вернется через пять минут, с мокрой головой, отдохнувший и очень довольный после купания в ночной реке.

На следующее утро мы действительно встали в шесть, проспав девять часов и полностью отдохнув после дальней дороги. Утро было сереньким, моросил слабый дождик, но желание увидеть туканов было столь непреодолимым, что мы решили не менять своих планов. Пройдя по мокрой траве к опушке леса, мы долго ходили среди деревьев, пытаясь найти то место, где, по описанию Рикардо, по утрам собирались эти птицы с большим клювом. В зоологическом заповеднике Тукстлы я не раз прицеливалась камерой на этих редких птиц, но каждый раз они прятались в листве или попросту улетали. Все-таки я решила взять с собой камеру, заранее сомневаясь в удаче - освещение и дождик съемке явно не способствовали.

Мы нашли дерево, и встали в охотничью стойку, сторожа нужный момент появления птиц. Точнее, встал один чиапанеко, и приказал мне не двигаться. Однако стоять неподвижно я не могла - меня кололи в разные места небольшие кустики, я переминалась с ноги на ногу, и производила всякие ненужные движения. Охотник стоял, замерев в одной позе и внимательно наблюдая за верхушкой дерева. Сверху над всей вселенной тихо сыпал дождик, серый и мелкий, шуршали под каплями листья, мокрые кусты и трава не шевелились - не было ни малейшего дуновения ветерка, было потрясающе спокойно и казалось, что весь мир замер под мелким серебристым душем, который сыпал и сыпал с серого и низкого неба.

Наконец охотник тихо выдохнул и прошептал - Вот они, красавцы. Прилетели. - Я посмотрела наверх, и с трудом различила на самой высоте двух или трех птиц. Это была не стая, как обещал Рикардо, а лишь ее часть. Тем не менее, снизу можно было разглядеть большой горбатый клюв и небольшое птичье тельце. Туканы стали перелетать с дерева на дерево, и мы старались незаметно следовать за ними. Мы так и шли по лесу за туканами, но вниз они не спустились и вскоре улетели.

Мокрые и счастливые, мы вернулись обратно в домик, сняли промокшую обувь и одежду. Сушить здесь особенно было негде, и тут нам пригодился весь тот запас одежды, который я приготовила в дорогу. Мы решили уехать с турбазы ближе к обеду - чиапанеко ждала работа, и наш обратный путь должен лежать опять через Паленке - мы ведь должны забрать мою толстую с начесом зеленую рубашку, о которой я так горевала накануне. Посмотрим, - прозвучал уклончивый ответ. Нам еще предстояло заехать в Бонампак, поэтому время должно быть рассчитано очень точно.

Было раннее утро, но мы уже потянулись к столовой, как неприкаянные голодающие. Ранняя прогулка нагнала на нас аппетит. Пересекая лужайку, мы увидели вчерашнюю пожилую пару - мужа и жену - они с сонным видом, спотыкаясь, вышли из леса (видимо, они жили в одной из деревянных домушек). Увидев нас, они проснулись и сразу затараторили - проспали, подумали что дождик, и решили не идти, но потом передумали и пошли, а туканов уже нет, и т.д. Вот, мол, Рикардо не пришел и ничего у нас не вышло... Очень довольные собой, мы гордо сообщили, что кто-то спал, а кто-то встал рано утром, и успел увидеть все, что надо, несмотря на отсутствие Рикардо. Охая и сокрушаясь, старики стали нас расспрашивать, и отчаянно нам завидовали.

Чрезвычайно гордясь собой, мы прошествовали в столовую. Персонал еще ходил с закрытыми глазами, и нам пришлось немного подождать. У меня было время осмотреться и поближе разглядеть столовую - вчера в ночной темноте я многого не заметила. Это была большая платформа, немного приподнятая над уровнем лужайки, с дощатым полом и аккуратными столиками. Крытую соломой крышу подпирали столбы, на которых были прикреплены черепа разных животных - тапира, кабана, горного козла и даже крокодила. Кухня была отделена от столовой перегородкой из досок, а небольшое окошечко в перегородке служило, надо полагать, своеобразной регистрацией-ресепшн. На стене перегородки висело застекленное панно с известным изображением рельефа из Яшчилана. На другой стороне, рядом с окошком, была помещена фотография сидящего лакандона в тунике, также под стеклом. Я засмотрелась на фотографию, и она мне показалась знакомой.

Турбаза Лаканха. Столовая. Общий вид Турбаза Лаканха. Столовая. Черепа Турбаза Лаканха. Столовая. Панно

Постепенно персонал просыпался, стал двигаться осознанно, и наконец нас спросили, что мы желаем на завтрак. Мы напомнили о вчерашних стручках пакайи, и нам обещали сделать омлет. Вскоре принесли кофе, тортильи и еще какую-то похлебку. Правда, нам пришлось ждать достаточно долго. Тем временем в столовую подошел молодой парень, одетый как-то уж очень официально и странно для сельвы - в белую рубашку и черные брюки. Парень был лакандоном, но не маленького роста. Его роскошные и волнистые, как у большинства лакандонов, волосы были собраны сзади в традиционный хвост. Появление парня окончательно разбудило персонал, и в кухне началось интенсивное движение. Администрация, - поняла я. Начальство...

Движения парня были грациозны и естественны, при летящей походке и прямой спине он походил на танцора балета. За все время пребывания в столовой он ни разу не улыбнулся, оставаясь сдержанным и очень официальным. Вскоре к столовой подтянулись другие проснувшиеся, и несколько столиков были уже заняты. Опознав парня, которого они, видимо, видели и раньше, некоторые туристы стали подниматься из-за столиков и обращаться к администратору с вопросами. Парень прекрасно говорил на испанском, был по-деловому краток и точен, объясняя цены на пешие прогулки в лесу, поход на водопады и другие мероприятия, проводившиеся на турбазе. Я поняла, что Рикардо воспитывает кадры, необходимые для развития своего бизнеса, и мысленно поздравила его с удачей.

Еще раз вглядываясь в лицо молодого человека, я осознала, что оно мне кажется знакомым, но я не могу вспомнить, где я его видела. Вдруг до меня дошло - а не сын ли это нашей На Кин, а значит, и племянник Рикардо, на которого он вчера не раз ссылался, рассказывая о своих планах по развитию турбазы? Я продолжала сомневаться, так как контраст между простой лакандонской женщиной и молодым «клерком» был велик, но и внешнее сходство было очевидным. Рикардо еще не приехал, и задать вопрос приличным и ненавязчивым образом было некому.

Мы позавтракали тем, что нам приготовили, но омлет с пакайей мне не понравился и никак не вдохновил. Гораздо охотнее я выпила кофе, слушая разговоры других туристов за соседними столиками. Мы задержались в столовой надолго - чиапанеко уже закончил завтрак и завел с кем-то беседу. Я прислушалась, и поняла, что у него, по обыкновению, выспрашивают дорогу, а он дает совет и объясняет правильное направление. Я выжидала момент, когда можно будет приблизиться к фотографии лакандона на стене, и все не решалась поступить достаточно простым способом - просто спросить разрешения у парня в окошке. С другой стороны, мне показалось неуместным щелкать камерой ранним утром, да и портрет был, видимо, увеличенной копией чьей-то частной коллекции.

Вдруг на пороге столовой неожиданно появилась фигура старика - он был одет в яркую бордовую тунику с золотой вышивкой (все сразу раскрыли глаза), шел медленно и опирался на палку. Он был очень стар, но глаза смотрели бодро и живо, несмотря на грузную фигуру и затрудненные движения. Старик шел между столиками, без стеснения разглядывая немногочисленную публику, и наконец, уселся за самым первым столом рядом с окошком кухни. Его яркая туника была как луч солнца среди наших серых футболок и потертых джинсов. Я сидела в сторонке, все-таки вынув фотоаппарат и сделав несколько снимков ближайшей опушки леса. Я надеялась, что публика разойдется, и тогда я смогу без помех сделать желанную фотографию портрета.

Между тем старик завел разговор с администратором, по обыкновению лакандонов, на высоких тонах, и парень отвечал ему также громко, но с почтением - даже голос у него звучал интеллигентно, когда он разговаривал на родном языке. Чиапанеко шепнул мне, что это отец Рикардо. Минутку, минутку, подумала я, - значит, это отец На-Кин и , возможно, дед этого молодого лакандона? Это отец, о котором вчера рассказывала На Кин - именно он брал ее с собой на охоту в сельву, когда она была совсем маленькой девочкой, и это он учил ее разрубать лиану таким образом, чтобы не пролить скопившуюся в ней воду...

Старое поколение лакандонов - это он, отец Рикардо, был свидетелем жизни сельвы на протяжение многих лет. Он сам уже превратился в экспонат, тяжело опирающийся на палку и имеющий возможность одеваться в яркую тунику. Где-то далеко в сознании опять мелькнула острая обида - вот бы остаться и как-нибудь разговориться со стариком, побыть еще на турбазе, сходить в поселок... но мне опять надо уезжать, и опять все самое желанное и интересное проходит мимо, - скорее, это я прохожу мимо всего самого интересного...

Я невольно стала пересаживаться со столика за столик, стараясь таким маневром приблизиться к старому лакандону. Чиапанеко встал и решил поддержать разговор со стариком, так как молодой администратор снова занялся туристами и отошел к окошку. Старик говорил громко и видимо, был уже глуховат. Чиапанеко почтительно стоял рядом с сидящим лакандоном - главой большой индейской семьи, которая владела всеми окрестными землями. Несмотря на особое почтение, которое чиапанеко традиционно решил засвидетельствовать старику (местные уважают и исполняют правила сельвы), я почувствовала некоторый кураж и решила приблизиться, чтобы послушать, о чем они говорят.

Увидев меня, старик грузно повернулся на стуле и спросил, как меня зовут. Говорил он с трудом, но громко. Видимо, я подошла в неподходящий момент, - вдруг спохватилась я. Возможно, вот так, без разрешения не положено подходить к старшим, да еще особе женского рода, - закон писан не мной, но его незнание не освобождает меня от исполнения.

Старик проговорил мое имя, и задал традиционный вопрос, откуда я приехала. Из Тукстлы, - без запинки выдала я, обойдя сложный вопрос о стране моего происхождения. Чиапанеко одобрительно на меня посмотрел - еще бы, .это была его школа... не смущать людей сельвы и деревенских жителей своими правильными ответами - золотое правило путешествующего по Чиапасу...

Старик вполне удовлетворился моим ответом, и спросил, как мне здесь нравится. Предполагая, что дед глуховат, я так же громко и медленно стала говорить о своей радости видеть красивую природу, водопады и речки, и слушать тишину. Чиапанеко все больше таял и млел от гордости за меня - все шло по приличному и общепринятому сценарию.

Вдруг меня что-то дернуло, и я решила сопроводить свою речь широким красивым жестом, показывая окружающую поляну - мол, очень уютный уголок, красиво оформленная столовая, панно и фотография на стене... В моей руке по-прежнему был зажат маленький фотоаппарат, и жест был проделан именно этой рукой - широко и плавно. Войдя в роль, я потеряла осторожность.

Вдруг старик затряс головой, и застучал палкой об пол. Персонал начал выглядывать из двери кухни, немногие засидевшиеся за столиками обернулись, а молодой клерк в окошке поднял голову. Я не сразу поняла, что это именно на меня стучат палкой, и тряся головой, выплевывают возмущенные фразы, которые я совершенно не могла понять. Опешив, я даже не распознала, на каком языке старик возмущался.

Зато каким-то образом быстро понял чиапанеко, и нырнув рукой в карман, подал старику купюру в сто песо. Старик так же быстро взял купюру, и она исчезла в его яркой широкой тунике. Отвернувшись от нас, старик грузно повернулся, и уселся за стол, по-прежнему опираясь на палку.

Obregon Kin

Растерявшись, я не поняла значения этой сцены, и застыла с открытым ртом. Эпопея хождения в лакандонский народ закончилась провалом... Я уже догадывалась о своей принципиальной ошибке, но еще не знала, каким образом ее можно исправить. Чиапанеко быстро взял меня под локоть, развернул к висящему на стене портрету лакандона, и велел не медля сделать снимок - оказывается, мне было милостиво дано разрешение на съемку путем уплаты штрафа эквивалентом в сто песо, или десять американских долларов.

Мгновенно поняв ситуацию, без лишних вопросов, я прицелилась объективом в портрет лакандона и сделала несколько снимков. Заключение сделки - разрешение в обмен на денежные знаки - означало возможность кратковременного использования самого предмета сделки - интеллектуальной собственности семьи в виде старой фотографии. Потеряв кредит доверия старейшего члена лакандонской общины, я все-таки выиграла приз лично для себя - фотография молодого лакандона необычайно меня привлекала - она была сделана с большим мастерством, и явно в очень далекие времена.

Мы решили, что пришло время ретироваться, и решили откланяться. Несмотря на то, что старик продолжал сидеть за столом над чашкой кофе, отвернувшись от нас, мы прошли по проходу между столиков, и я задержала шаг около старика, наклонила голову в знак почтения и как только могла искренне поблагодарила его. Старик не ответил, но чиапанеко, проходя мимо, тоже уважительно попрощался с ним, и мы направились к нашему домику, чтобы собрать вещи.

Придя в комнату, я долго не могла успокоиться. Моя ошибка и последовавшая неловкая сцена совершенно меня обезоружили, я расстроилась и не находила себе места. Правда, чиапанеко никогда меня не упрекал, но мой промах был непростителен. Чтобы успокоиться, я спросила, чем же все-таки так возмущался старик, стуча палкой об пол. К моему изумлению, фотография оказалась портретом самого старика в молодости! Старик лично предоставил фотографию своему сыну Рикардо, и очень гордился своим прошлым. Снова включив камеру, я внимательно всмотрелась в последний сделанный снимок - все сходится! Старая фотография один в один повторяла фамильные черты лица молодого парня - словно это был его собственный портрет - и ошибиться в определении родства было невозможно. Сама фотография была сделана в пятьдесят седьмом году, и мы смогли подсчитать даже возраст старого лакандона. Постойте, - тогда старик приходится родственником тому лакандону по имени Чам Бор (Chan Bor), который в сорок шестом году сопровождал скрывающегося в сельве бродягу-пацифиста Чарльза Фрея, который первым открыл для мира затерянный в лесах майяский город, впоследствии названный Бонампаком. Тот лакандон согласился отвести Фрея к руинам древнего города, где в то время еще собирались для поклонения рассеянные остатки лакандонской общины, опередив известного датского ученого Франса Блома. Впоследствии Фрей поселился среди лакандонов и нарек себя Карлосом.

Продолжая вспоминать старика в импозантной тунике, мы вспомнили и папу - наш папа был старше старика-лакандона, и справедливости ради надо было отметить, что он легко и бодро шагал без всякой палки, и даже иногда выходил на охоту в горы...

Продолжая обсуждать стариков, мы собрали вещи, захватили мешок с мусором, и вышли их хижины, заперев за собой дверь. Рикардо так и не появился, и ключи нужно было отнести обратно в столовую. Чиапанеко забрал оставшиеся продукты - банку сгущенки, несколько пачек печенья, оставшиеся яйца и галеты - и снова направился в столовую. Вскоре он вернулся, и объяснил, что продукты оставил для Рикардо, а ключ отдал администратору. Я все-таки никак не могла уяснить, почему нужно было привозить продукты для Рикардо в сельву, и мне напомнили, что здесь нет супермаркетов на каждом углу, а детям все равно хочется печенья и сгущенки...

Загрузив сумки в машину, мы уселись и собирались тронуться в путь. Кукарача, журча мотором, была готова к долгой дороге, но не могла выехать из колеи - за ночь лужайка промокла, и колеса погрузились во влажную землю. Вспомнив опыт толкания кукарачи в Паленке, мы уперлись руками в ее горбатую корму, и изо всех сил впились пятками в землю. Нам удалось только раскачать машину, но толку было никакого - кукарача чихала, пыхтела, но никак не могла выбраться из ямы. На нашу возню из ближайшего индейского дома вышли мужчина и мальчик. Мужчина был метисом, а не индейцем - невысокого роста, но очень плотного сложения. Он предложил свою помощь, и мне пришлось отойти в сторону. Мальчишка вызвался помогать старшим, и к моему удивлению, кукарача тут же выехала из ямы - плотный мужик не особо и старался, просто слегка наддал сзади...

Мы поблагодарили за помощь, уселись в машину, и распрощавшись с жителями поселка, выехали на дорогу. Труся рысцой мимо последних индейских домов, мы опять увидели сидящих на траве женщин. Среди них была На Кин, которая что-то громко и недовольно говорила своим товаркам. На ней была черная жилетка с вышивкой, но платье уже было другое. Я помахала ей на прощанье рукой, но она отвернулась от нас, и продолжала свою недовольную речь. Впрочем, я могу ошибаться по поводу недовольства - может быть, это просто такая манера разговаривать...

Я надеюсь, что замшевый кивлар еще долго будет мелькать в сельве, а его спинка переживет еще не одну метаморфозу...

Пусть у них все будет хорошо.

 

 

«« назад

оглавление

дальше »»