МЕСОАМЕРИКА глазами русских первопроходцев

Центральная Америка Андрея Уфимцева

 

Чиапас. Русский взгляд

 

Сообщения о делах в Юкатане от Армины

 

Странные заметки странного человека

 

Рассказы путешественников

 

 

Малые народы Мира. Научно-поплярный проект Андрея Матусовского

 

Южная Америка Андрея Шляхтинского

 

Рассказы путешественников

 

 

 

 

 

Loading

 

 

 

 

Путешествия >

Неоконченная экспедиция

Андрей Матусовский

 

Начало пути

Когда летишь в далекую южноамериканскую страну, зная, что за последние полгода в ней произошли два военных переворота, испытываешь не самые романтические чувства. А ведь из Каракаса у меня еще внутренний перелет по стране, на юг в Пуэрто-Аякучо.

Самолет авиакомпании с трогательным названием “Santa Barbara” благополучно приземляется в аэропорту Пуэрто-Аякучо. Я выхожу из залов с кондиционированным воздухом и сразу ощущаю, что вновь попал в тропики, - кажется, что в воздухе висит мокрая вата, которая мешает дышать, - такая стоит жара и влажность. Меня встречают Аксель и Гектор. Садимся в машину и едем к Акселю домой. Сегодня мы не стартуем, надо основательно подготовиться к дальней дороге и окончательно обсудить все детали предстоящего пути.

На этот раз наша цель - деревни индейцев пиароа, расположенные в верховьях реки Паргуасса за большим и мощным порогом Альто-Марака, перегораживающим реку примерно на середине ее длины. Все пиароа, с которыми предварительно по моей просьбе говорил Аксель, подтверждали, что жители деревень, расположенных в верховьях реки Паргуасса, продолжают сохранять традиционный образ жизни и свою самобытность.

Аксель и Гектор еще не были за порогом Альто-Марака, но несколько лет назад они посетили берега реки Паргуассы и завели там дружбу в одной из деревень с местным касиком пиароа. Мы планируем, что через день пути вверх по реке Ориноко мы войдем в ее приток, реку Паргуассу и поднимемся по ее течению до порога Альто-Марака. Там в одноименной деревне пиароа мы должны будем просить старого касика дать свое разрешение и проводника для посещения отдаленных деревнь пиароа верховьев реки.

Аксель объясняет мне, что пиароа могут быть очень недовольны, если к ним без разрешения придут непрошенные гости. Он знает случай, когда всего в двадцати километрах от Пуэрто-Аякучо пиароа хотели уже стрелять стрелами в группу путешественников, которые хотели продолжать свой путь через их территорию дальше вглубь леса. Поэтому нам обязательно нужен проводник-пиароа из живущих на реке Паргуасса местных индейцев.

Делюсь с Акселем и Гектором некоторыми сомнениями относительно маршрута, которые возникли у меня еще в Москве.

- Смотрите, - говорю им, - я держу в руках хорошую точную карту. На ней обозначена автомобильная дорога, уходящая не далеко от реки Паргуасса на восток на Сан-Хуан-де-Манапиаре и дальше на север на Кайкару-дель-Ориноко. Неужели не далеко от этой дороги могут оставаться деревни пиароа, сохранившие свой традиционный уклад?

Мои проводники лишь снисходительно улыбаются.

- Эту дорогу планируют уже лет двадцать, а реально на местности ее нет, и даже и не начинали строить.

На следующий день рано утром заливаем четыре больших пластиковых бочки бензином, на окраине Пуэрто-Аякучо спускаем на воду лодку, подвешиваем мотор и загружаем вещи. Термометр в тени стабильно показывает тридцать два-тридцать пять градусов выше нуля. Под прямыми лучами солнца он, наверное бы, лопнул. Очень высокая влажность. Вода в Ориноко убывает стремительно, прямо на глазах, - начался сухой сезон, который продлится в этих местах до конца апреля, начала мая.

В этих широтах, чуть выше и чуть ниже экватора, почти никогда не бывает ветра. Это особенность тропиков в районе экватора.

На берегу Ориноко водится очень много маленьких мушек, которых местное население называет пурипури, – крошечных насекомых, напоминающих по внешнему виду наших обычных мушек-дрозофил. Однако, в отличие от дрозофил, пурипури доставляют человеку множество неприятностей. Когда они кусают, то кажется, словно эта крохотулька своим маленьким ротиком выгрызает у тебя целый кусок мяса. После такого укуса остается маленькая опухоль с засохшей капелькой-точечкой крови в центре. Потом эта опухоль еще несколько дней вызывает жуткий зуд. Но от пурипури довольно легко избавиться, если прикрыть оголенные части тела любой тканью (длинные рукава у рубашки, брюки). У этих мушек недостаточно сил, чтобы прокусить даже мало-мальски тонкую ткань. Правда, весь вопрос в том, как долго вы, истекая потом, продержитесь в такой одежде при палящем солнце и почти сто процентной влажности.

На берегу Ориноко нет ни пристани, ни мостков, ничего подобного в этом роде. Просто к вбитому колышку причаливает длинная узкая лодка - это своеобразный регулярно курсирующий паром между Венесуэлой и Колумбией - на колумбийской стороне - небольшое селение Касуарито, на венесуэльской – окраина Пуэрто-Аякучо, квадратное каменное строение - это что-то вроде таможни и пункта контроля в одном лице.

Аксель говорит: “Возьми паспорт, пойдем, наверное, надо как-то отметиться.”

В домике сидит военный.

Аксель ему говорит: “Посмотрите наши документы!” Протягивает паспорт.

Военный, не глядя и не беря паспорт: “Вы куда держите путь, в Колумбию?”

- Нет. Идем на Паргуассу.

- А, ну, тогда плывите.

Мы уходим, так и не показав никаких документов. Заводим мотор и отправляемся в путь.

 

Индейцы гуахибо

Не далеко от устья реки Паргуассы мы причаливаем лодку к большому острову, расположенному посреди могучей и широкой Ориноко. На острове находится стоянка индейцев гуахибо. Они расположили свою жалкую лачугу, по-другому ее просто и не назовешь, сделанную из жердей, листьев пальмы и кусков рифленого железа, под чахлым деревом среди базальтовых глыб, собственно и образующих остров.

На шум мотора к нам на встречу выходит женщина с чумазым ребенком. Мои проводники заводят с ней разговор на-испанском. Женщина предлагает нам тертого горького маниока. Гектор, желая утолить голод, тут же берет у женщины калебассу, черпает ею мутной воды из Ориноко, кладет туда горстку маниоковой крупы, и начинает руками с аппетитом есть эту похлебку. Я отказываюсь от предложенного гуахибо угощения – мне только остается дивиться, как индейцы не страдают кишечными заболеваниями, едя маниок, который только что валялся в какой-то пыли на берегу.

К стволу дерева прислонен лук со стрелами и, очевидно, что это оружие находится у встреченных нами гуахибо в повседневном пользовании.

К слову сказать, годами позже, находясь в крупном поселке гуахибо – Моррокой на реке Манапиаре, отстроенном по правительственной программе и имевшем в этой связи одинаковые бело-прямоугольные домики под рифленой крышей, и даже собственную водонапорную башню, я наблюдал за мальчишками-гуахибо, которые со знанием дела, с помощью лука и стрел занимались охотой на мелкую живность на берегу реки.

Неожиданно на шум голосов откуда-то из глубины острова к нашей группе тихо подъехал на коне мужчина, вооруженный мачете. Он недоверчиво посмотрел на нас, но после первых же слов, убедившись в наших добрых намерениях, также стал участником разговора.

Через несколько минут, вдоволь наболтавшись с гуахибо, мы садимся в лодку и отправляемся дальше в путь.

 

У пиароа на реке Паргуассе

К вечеру этого же дня, достигнув среднего течения реки Паргуассы, останавливаемся на ночлег в деревне пиароа под названием Сан-Рафаэль.

На высоком берегу реки нас встречает несколько человек, и среди них мужчина средних лет, который опирается на палочку - у него нет одной ступни. При себе он держит что-то вроде потрепанного портмоне.

Под вечер мы разговорились с ним - оказалось, что он местный шаман, а в портмоне он всегда носит с собой принадлежности для приготовления галлюциногенного порошка йопо (Дерево семейства Anadenanthera peregrine, высушенные и истолченные в порошок семена стручковидных плодов которого используются рядом индейских племен (яномами, пиароа, гуахибо и др.) венесуэльской части Амазонии для приготовления наркотического порошка йопо (другие названия: йапо, йупа, эпена), употребляемого ими во время проведения многих традиционных ритуалов. С помощью различных приспособлений порошок йопо вдыхается (у пиароа и гуахибо) или вдувается (у яномами) участниками обряда друг другу через нос, вызывая видения), - короткие деревянные палочки-ложечки и небольшую плоскую деревянную тарелочку.

Для себе я констатирую, что пиароа, живущие здесь, вполне знакомы с современной цивилизацией. На джипе по бездорожью, свернув с федеральной трассы Пуэрто-Аякучо – Кайкара-дель-Ориноко, к ним несколько раз в месяц добирается заезжий торговец, предлагающий местным жителям различные необходимые им товары. В результате такой торговли у пиароа деревни Сан-Рафаэль есть почти все - генератор, способный вырабатывать электричество для нескольких лампочек, газовая плита с двумя баллонами, одежда, деньги.

При этом большинство домов в деревне продолжают сохранять традиционный вид. Одни из них-под высокими конусообразными, другие под двускатными крышами. Все они крыты пальмовыми листьями - неизменным строительным материалом амазонской глубинки.

Очень деликатно, но вообщем-то прямолинейно, спрашиваю шамана, не покажет ли он мне маски для ритуала вариме. Шаман, извиняющее улыбаясь, отвечает что нет.

- Их запрещено видеть чужакам. Если их увидят чужие, то маски потеряют свою магическую силу, - отвечает он мне.

Но, видя проявляемый мною неподдельный интерес, он охотно рассказывает, что ритуал вариме проводится один раз в год в декабре месяце. Тогда достаются сакральные маски, которые целый год хранились в тайне от женских и посторонних глаз в специально отведенной для этого хижине.

Готовясь к вариме, пиароа делают большое каноэ из коры, в котором приготавливают пиво. Все участники предстоящего действа празднично наряжаются. Во время самого ритуала женщины, которым в обычные дни категорически запрещено видеть священные маски, могут их видеть, но чужаки – никогда. Все пьют пиво и употребляют галлюциногенный порошок йопо, помогающий индейцам входить в транс и общаться с духами. На мой вопрос о символике масок вариме шаман отвечает что-то об отождествлении между людьми и обезьянами, добрыми и злыми духами.

На следующее утро, переночевав в деревне Сан-Рафаэль, отправляемся дальше вверх по реке Паргуасса и через час пути приходим в другую деревню пиароа. Спрашиваем у индейцев, где мы можем найти местного касика. Они лишь подтверждают наши предварительные соображения - он живет в деревне у порога Альто-Марака - нам надо идти туда.

Пытаясь заранее спрогнозировать положительный разговор с касиком, напоминаю Акселю о подарках, которые я специально взял из Москвы для индейцев. Однако он говорит, что подарки не помогут, с пиароа надо просто долго говорить “за жизнь”.

Чем ближе мы подходим к Альто-Мараке, тем все больше усиливается мое волнение - согласится ли старый касик или нет дать нам разрешение и проводника, чтобы мы могли идти дальше вглубь территории пиароа, в их отдаленные деревни, еще не затронутые цивилизацией?

Дальнейшее движение вверх по реке нам преграждает живописнейший, широкий и мощный бурный порог - это Альто-Марака. Вода с ревом перехлестывает через нагромождение огромных базальтовых валунов. За этим порогом и находится цель нашей маленькой экспедиции.

На высоком берегу у порога расположилось селение, в котором и живет касик, под номинальной властью которого находятся все деревни пиароа этой области.

Касик у пиароа - это, как правило, старый мужчина, он не вождь племени в классическом понимании, его власть над другими пиароа весьма условна, а вернее сказать, и вовсе отсутствует. По большей части он исполняет номинальные функции для общения с внешним миром.

Старик-касик лет семидесяти из Альто-Мараки не говорит по-испански, поэтому переговоры ведем через переводчика и вскоре узнаем, что касик не может единолично принять решение о нашем посещении деревень, расположенных в верхнем течении реки.

Я узнаю, что за порогом находятся еще около десяти деревень пиароа. Старик говорит, что должен послать своих гонцов в эти деревни, гонцы пригласят старейшин деревень в Альто-Мараку, и когда они соберутся все вместе на совет, тогда они и обсудят возможность нашего присутствия у них в гостях, и лишь тогда смогут ответить, хотят они нас видеть в своих деревнях или нет.

Планируя маршрут нашей экспедиции, я расчитывал на то, что мои проводники хорошо знают касика Альто-Мараки, и разрешение на посещение отдаленных деревень пиароа и проводника-пиароа для дальнейшего продвижения вглубь их исконной территории проживания мы получим без особых проблем.

Но, как оказалось, наш знакомый старый касик умер всего лишь за двадцать пять дней до нашего прихода в Альто-Мараку, а новый касик нас не знает, он не может нам доверять на слово.

- Сколько им необходимо времени, чтобы послать гонцов и собрать старейшин отдаленных деревень на совет в Альто-Марака? - спрашиваю я своих проводников.

- Это на неопределенный срок, но, скорее всего, такой сбор растянется на месяц, - отвечает мне Аксель.

Думаю, соберись совет старейшин, нам бы удалось убедить индейцев в наших добрых намерениях, но у меня нет столько времени ждать возвращения гонцов в Альто-Мараку, и мы поворачиваем назад. Приходится по ходу дела менять свои планы.

На обратном пути на реке Паргуассе нас застает сильнейший тропический ливень. Мы идем под дождем почти целый час, укрыв полиэтиленом все вещи, сами же вымокаем до нитки.

На ночлег мы вновь останавливаемся в гостеприимной деревне пиароа Сан-Рафаэль. Завтра мы должны возвратиться в Пуэрто-Аякучо, так как решаем ехать к индейцам панаре в штат Боливар, до которых можно добраться на джипе по бездорожью.

Вечером разговорились с индейцем по имени Луис - он касик деревни Сан-Рафаэль. Луис показывает мне флейту, украшенную с одного конца свисающими на веревочке разноцветными перьями. На самой флейте по всей ее длине нанесен орнамент в виде черных пятнышек. Как объясняет Луис, на ней играют женщины, когда у пиароа все хорошо - мужчины охотятся в лесу и ловят в реке рыбу, а женщины заняты по хозяйству, словом, когда все сыты и довольны.

От Луиса я получаю ценную информацию о институте касика. С его слов, касиком у пиароа может стать либо человек, который основал новую деревню, либо наиболее старый и почитаемый мужчина.

Касик не имеет власти кем-либо повиновать, у него лишь координационные функции. Статус касика передается по наследству от отца к сыну.

Как говорит Луис, на реке Паргуассе сейчас пиароа больше не основывают новых деревень. Те деревни, что есть здесь сейчас, стоят на своих местах уже около ста лет.

Луис угощает меня бататом - сладким картофелем, напоминающим по виду обычный картофель, но имеющим слегка сладковатый вкус, и ананасом – канадью.

В свою очередь, Луис спрашивает меня: “Это правда, что в России холодно?”

Я, изображая, что дрожу, говорю, что бывает очень даже холодно. Все смеются, слушая и глядя на меня.

- Вода, - говорю, - замерзает и становится как камень. Луис только дивится.

В деревне Сан-Рафаэль живет около восьмидесяти человек. Со слов Луиса, большинство жителей - христиане-евангелисты, остальные придерживаются традиционных верований.

Но он говорит, что пиароа-христиане также участвуют в ритуале вариме, при этом они, не желая уподобляться своим соплеменникам-анимистам, сознательно употребляют не йопо, а обычный алкоголь, достигая, по сути дела, того же эффекта в своем общении с богом.

Луис также подтверждает, что пиароа верховьев реки Паргуасса придерживаются традиционных верований.

- Они настолько религиозны, что играют на флейтах даже когда ловят рыбу, а затем её жарят, - говорит Луис, - в верховьях реки Паргуассы пиароа больше не носят традиционных набедренных повязок, но все их дети лет до десяти ходят абсолютно голыми. Они там продолжают строить традиционные дома без стен, круглые, с высокой конусообразной пальмовой крышей, спускающейся до земли – исоде или у'чуходе.

Мы сидим в хижине, под крышей которой красуются две запыленные шкуры оцелота (ди'айви - дикая кошка), шкура какого-то небольшого оленя, большой панцырь водной и панцырь поменьше сухопутной черепахи. Луис говорит, что водную черепаху он поймал на крючок, как рыбу, а сухопутную руками.

В конце разговора спрашиваю Луиса: “Как считаешь, лучше жить полностью традиционно, как и раньше, или как сейчас с электричеством и прочими благами современной цивилизации?”

Луис вежливо выслушивает до конца мой вопрос, улыбается и отвечает, что с лампочкой жить гораздо лучше.

 

Индейцы панаре

У джипа, на котором мы должны ехать к индейцам панаре, сломаны тормоза. Пришедший его ремонтировать автомеханик говорит, что провозится с ним целый день, - так что наш старт к панаре откладывается на следующий день, и я решаю не терять времени даром и более основательно осмотреть Пуэрто-Аякучо.

Пуэрто-Аякучо - столица федеральной территории Амазонас, административный центр венесуэльской Амазонии возник не так давно, в двадцатых годах двадцатого века, как перевалочный пункт через мощные пороги на реке Ориноко, которые находятся не далеко от границ города.

В настоящий момент население Пуэрто-Аякучо составляет около ста тысяч человек. Почти все жители-это индейцы различных племен, метисы и креолы-венесуэльцы. Негритянское население практически отсутствует.

Здесь есть небольшой, но зато свой собственный, этнологический музей, который для провинциального городка совсем не так уж плох. Представленные экспозиции рассказывают об индейцах пиароа, гуахибо, яномами, екуана, араваках бассейна реки Риу-Негру (Бассейн реки Риу-Негру, начинающей свое течение на юго-западе федеральной территории Амазонас в Венесуэле и бассейн реки Гуайния, ее притока, населяют индейские племена куррипако (вакуенаи), банива, баре, варекена, пиапоко (цасе), говорящие на языках аравакской семьи. Эти народы во многом объединяет общность мифологических воззрений, традиционных систем хозяйствования и религиозных ритуалов. Поэтому в этнологической науке эти родственные друг другу племена принято обозначать как единую этно-культурную общность араваков реки Риу-Негру.). Почти все можно потрогать руками, экспонаты примитивно привязаны леской к стене.

Сразу у входа в музей расположился “индейский” рынок, торгующий различными индейскими сувенирами и представляющий собой яркое, колоритное зрелище. Шаманскую погремушку индейцев гуахибо здесь можно купить за три тысячи боливаров (около двух долларов США), плетеную с характерным геометрическим орнаментом тарелку индейцев екуана или диадему из перьев экзотических птиц индейцев пиароа за пять тысяч боливаров.

Селение панаре, в которое мы приехали на своем джипе на следующий день, находилось на юге штата Боливар, в саванне, окруженной горами Серрания-де-Сербатана, не далеко от городка Лос-Пихигуаос. Оно располагалось на самой западной окраине территории проживания панаре, и местные индейцы уже давно поддерживали тесные дружественные отношения с креольскими соседями. Ближайший креольский поселок стоял всего лишь в одном километре пути от их деревни. Однако, как я успел заметить, близость чужой культуры никак не сказалась на однородности этнического состава деревни панаре, среди жителей которой не было ни одного креола, ни одного межнационального брака.

Все дома и хижины деревни панаре, за исключением одного, крытого железной кровлей, стояли под пальмовыми крышами. Половина из них являли собой традиционные постройки с крышами, спускающимися до земли.

Большинство мужчин-панаре ходили в одежде креольского типа, но некоторые из них были в традиционной набедренной повязке, представлявшей прямоугольную полоску домотканной материи красно-оранжевого цвета с пушистыми помпонами на четырех концах. Ее пропускали между ног таким образом, что одна сторона с помпонами перекидывалась через ремешок на поясе, свисая спереди, а вторая сторона с помпонами точно таким же образом свисала сзади.

Все женщины деревни ходили с обнаженной грудью, на шее у них висели многочисленные связки бус из бисера, главным образом белого цвета. Когда мы подъехали к деревне, женщины, завидев чужаков, тотчас же прикрыли грудь, подтянув выше длинные куски матери, обернутые у них вокруг бедер. Однако через некоторое время, привыкнув к нам, вновь опустили ткань на бедра.

С разрешения панаре мы развесили свои гамаки, привязав их к ветвям большого раскидистого дерева манго, растущего на окраине деревни. Немного передохнув и освоившись, я отправился знакомиться с местными жителями.

Мой интерес к предметам их традиционного быта сразу же вызвал волну оживления, и со всех хижин стал стекаться народ, предлагавший мне за небольшие деньги купить кто ожерелья из бисера с клыками дикой свиньи или с погремушкой кончика хвоста гремучей змеи, кто плетеные корзины, калебассы, набедренные повязки и прочие нехитрые предметы повседневного обихода.

Этот поселок не был туристическим, но явно сказывалась близость цивилизации, панаре даже начали торговаться за свой товар, зная какую цену лучше запросить. К примеру, за ожерелье из бисера с разрисованным орнаментом клыком дикой свиньи я заплатил тысячу боливаров (это около одного доллара США).

Сидящий вдали на белом пластиковом стуле у входа в свою хижину почтенный старик-панаре, активно жестикулируя, подзывает меня подойти к нему. Он – один из немногих, кто одет лишь в традиционную набедренную повязку. Я не могу проигнорировать его традиционный вид и призывный жест и поэтому подхожу к нему.

Он, в свою очередь, неожиданно обрадованный, что белый так оперативно отреагировал на его призыв, оживляется еще больше и суетливо предлагает мне зайти в его традиционную с пальмовой крышей до земли овальную в плане хижину. Туда же за нами следуют старухи, окружавшие его у входа.

Внутри хижина панаре оказалась очень просторным вместительным чистым и светлым сооружением. Я ловлю себя на мысли, что мне приятно здесь находиться и с удовольствием констатирую, что, за исключением нескольких алюминиевых кастрюль и пластиковых мисок, в быту у этих панаре практически нет никаких предметов из креольского мира.

Как оказывается, старик звал меня к себе, чтобы предложить мне купить какую-либо из калебасс, которые он, видимо, изготовил специально для продажи ближайшим соседям-креолам - с десяток их лежало на полу в углу хижины.

Фотографироваться панаре не любят, и я чувствую, что за это они также попросят деньги. Поэтому я даже и не хочу делать никаких снимков.

Было весьма показательно, что у панаре этой деревни ни у кого не оказалось духового ружья. На охоту они уже ходили с ружьями.

Панаре не селятся, как большинство других индейцев, на берегах крупных рек. Возле своей деревни они вырыли два глубоких колодца, из которых черпали мутную воду для своих нужд.

Панаре, у которых мы гостили, - все имели христианское мировоззрение. Тем не менее, следуя своей традиции, мужчины и женщины ели отдельно. Однако, перед тем как начать есть, и мужчины, и женщины собрались вокруг своих столов и прочитали молитву, после окончания которой все дружно принялись за еду.

Мне не очень хочется надолго оставаться в этой во многом утратившей свою традиционность деревне, поэтому мы решаем провести остающиеся дни экспедиции в краткосрочных вылазках в деревни пиароа, расположенные не далеко от Пуэрто-Аякучо.

Со слов Акселя, пиароа в таких деревнях, по-прежнему, ведут традиционный образ жизни, но уже носят креольскую одежду и вполне знакомы с современной цивилизацией, поэтому нам будет интересно увидеть, как в их быте переплетается новое и старое. Мы возвращаемся к пиароа.

Ложимся спать в одной из хижин панаре. Неожиданно для всех в ночь приезжает какая-то машина, из которой вылезают два человека в комбинезонах. Они заводят странный ручной переносной агрегат, похожий не то на большой длинный пылесос, не то на ручную бензопилу, и начинают с ним ходить по деревне вокруг хижин. С его помощью они распыляют какое-то вещество, по запаху очень напоминающее наш дихлофос.

Мне объясняют, - это сотрудники специальной правительственной службы, занимающейся уничтожением москитов - основных переносчиков опасных тропических болезней, таких как малярия, желтая лихорадка и лейшманиоз. В эту ночь я засыпаю, старательно поправляя над своим гамаком противомоскитную сетку.

Уезжаем от панаре, и в наш джип подсаживается женщина-панаре, которая собралась в близлежащий городок Лос-Пихигуаос. Она отправляется хоть в знакомый, но в чужой мир, поэтому прикрывает обнаженную грудь, просто подтягивая выше цветастый кусок матери, обернутый вокруг ее бедер.

 

Деловые переговоры с пиароа

В одной из деревень пиароа, расположенной всего в пяти-семи километрах к востоку от Пуэрто-Аякучо, пытаемся найти нужного нам человека. Все, кого мы спрашиваем о нем, машут рукой в сторону леса, поясняя, что искать его следует в глубине лесной чащи.

Следуя их указаниям, мы углубляемся в сельву. Пересекаем через мосток из бревен небольшую речушку с кристально чистой водой, и тропа все дальше уводит нас в джунгли, взбирающиеся на вершину холма, по которому идет наш отряд.

Внезапно я вскрикиваю от боли и неожиданности. Первое ощущение, что меня больно кто-то ужалил в руку. Пугаюсь, думая, что это змея или какое-либо ядовитое насекомое. Но оказывается, что моя рука случайно соприкоснулась с внезрачным растением с маленькими пушистыми округлыми беленькими цветочками. Именно эти цветочки и ужалили меня, вызвав жгучую боль. То место на руке, до которого они дотянулись, мгновенно опухло и приобрело красновато-белый цвет. Я машинально растираю место укуса, и вскоре боль и опухоль, на мое удивление, пропадают сами собой.

На вершине холма, с которого открывается живописнейший вид на окружающий его со всех сторон великолепный тропический лес, стоит традиционная хижина пиароа с высокой конической крышей, крытой пальмовыми листьями. В хижине мы наконец-то застаем нужного нам человека - это мужчина лет сорока, он сидит в гамаке и плетет корзину. Его зовут Руфино - он знакомый Акселя и сын местного старика-шамана. Ни его отца, ни других членов его семьи в хижине не видно - все куда-то ушли, дома только он один.

Мы здороваемся и объясняем цель нашего визита. Аксель переводит мои слова и говорит, что я приехал специально из России, издалека, чтобы своими глазами увидеть традиционную жизнь индейцев пиароа. Рассказывает, что у нас не было времени ждать совета касиков на реке Паргуассе, поэтому мы здесь и просим за несколько тысяч боливаров показать перед видеокамерой как исполняется ритуал вариме.

Руфино задумчиво разваливается в своем гамаке, несколько секунд молчит, потом, глядя на меня, говорит:

“Но ритуал вариме длится же несколько дней. Тогда надо будет сделать каноэ из коры, приготовить в нем пиво, собрать людей, словом, основательно подготовиться, если русский все это хочет увидеть?”

- Да, я хочу все это увидеть, - говорю я.

У меня затеплилась надежда, кажется Руфино непротив. Как я понимаю с его слов, он готов будет с членами своей семьи показать весь ритуал вариме перед видеокамерой на протяжении всех тех трех суток, что он длится. Более того, он готов будет также идти вместе с нами еще дальше в глубь леса к другим пиароа и там договориться о нашем пребывании среди своих сородичей.

Одно но, он должен обсудить наше предложение с отцом-стариком-шаманом. Он будет говорить с ним об этом, и мы договариваемся, что придем завтра вечером, чтобы узнать их окончательное решение и обсудить предстоящие планы.

Не теряя времени до ответа Руфино, на следующий день с тем же предложением посещаем еще одну из деревень пиароа, расположенную километрах в двадцати на восток от Пуэрто-Аякучо.

Несколько прямоугольных хижин под двускатной крышей, полностью сделанных из пальмовых листьев, стоят на небольшой расчистке, вокруг которой сплошной стеной возвышается величественный тропический лес.

Вышедшие на встречу пиароа после короткого приветствия предлагают расположиться нам на бревнах и двух пластиковых стульях, стоящих перед их хижинами.

Видимо, сказывается близость цивилизации, так как пиароа долго и основательно торгуются, набивая в итоге цену, в эквиваленте равную почти ста долларам.

Мужчина–пиароа средних лет не то на радостях, что мы этим интересуемся, не то театрально, выскакивает из хижины с длинным духовым ружьем и быстро и метко стреляет из него в ствол растущих рядом бананов, стараясь тем самым привлечь мое внимание.

Женщина-пиароа приглашает нас зайти в одну из хижин. Внутри хижины лежит мальчик, больной лейшманиозом. У него одно бедро полностью покрыто сплошной язвой. Женщина дотрагивается до ребенка и тот тихо стонет. Я не выдерживаю вида этой сцены и выхожу из жилища наружу. Мать мальчика просит нас сообщить о больном врачу в Пуэрто-Аякучо.

Страдания больного ребенка и неприятные эмоционально-базарные переговоры о плате за возможность снимать среди пиароа окончательно выбивают меня из колеи. Мне уже не хочется снимать традиционную жизнь пиароа, поскольку реалии их современной повседневной жизни наводят на совсем другие мысли.

Я прошу Акселя спросить у индейцев:

“Им самим-то интересно участвовать во всем этом деле с традиционными ритуалами или их интересуют только деньги?”

Аксель даже не спрашивает об этом пиароа.

- Андрей, их интересуют только деньги, - говорит он. - Но ты можешь снять познавательный фильм о вариме, а индейцы получат деньги, на которые они купят лекарства.

У меня нет с собой лекарственных средств для лечения лейшманиоза, но я хочу просто передать этим несчастным индейцам хотя бы часть имеющихся в моем распоряжении антибиотиков. Но Аксель говорит, что и этого не стоит делать, так как они все равно сами не смогут понять, как их правильно надо употреблять.

С очень тяжелым чувством я покидаю местных пиароа, дипломатично поясняя, что свой окончательный ответ об их участии в съемках я дам им завтра.

Вечером этого же дня едем к Руфино, чтобы узнать их окончательное с отцом решение. Входим в хижину, здороваемся. На нас все смотрят. Руфино нет дома, но на этот раз застаем на месте его отца.

Это семидесятилетний мужчина, который мерно покачивается в гамаке возле горящего костра. На нем только трусы, икру одной его ноги обхватывает тоненький браслетик.

Рядом его старая жена, одетая лишь в кусок материи, обернутый вокруг бедер, грудь открыта. В другом гамаке также мерно покачивается мужчина лет сорока, одетый в креольскую одежду, - это второй сын старика.

Старый шаман не говорит по-испански. Поэтому мы просим его сына уточнить у отца, говорил ли с ним Руфино. Просим, он, очевидно, понимает нашу просьбу, но ничего у него не спрашивает.

- О вариме с отцом должен был говорить Руфино, - монотонно говорит он.

Но Руфино нет, и немая неловкая пауза, длящаяся несколько долгих секунд, повисает в воздухе, все молчат.

- Все ясно, - наконец говорю я, - Идем отсюда.

Мы прощаемся с индейцами и выходим из хижины.

Уже на улице спрашиваю у Акселя и Гектора:

“Как думаете, что все это означает?”

Оба наверняка уверены, что Руфино говорил о нашем предложении с отцом-шаманом, но старик ответил отказом. Я и сам уже понял, что Руфино специально не пришел на встречу к назначенному времени.

Осмысление этого факта моментально формирует в моем сознании чувство непомерной гордости за пиароа – за настоящих индейцев, уже сменивших традиционную набедренную повязку на рваные креольские шорты, но ни за какие деньги не готовых показывать чужакам свои священные маски ритуала вариме.

 

Охота на тарантула

На следующее утро, взяв в одной из близлежащих к Пуэрто-Аякучо деревень пиароа нашего знакомого индейца-пиароа по имени Антонио, отправляемся еще дальше вглубь леса.

Асфальтированная автомобильная дорога, берущая свое начало в Пуэрто-Аякучо и идущая на восток в направлении на Сан-Хуан-де-Манапиаре, вклинивается в роскошное величественное тело сельвы инородным лучом. Кроме нашей, на пустынной трассе нет других машин - это и понятно, им в общем и некуда ехать – дорога существует лишь на тридцатикилометровом участке, а затем она просто обрывается, упираясь в девственный лес. Раненая сельва хочет взять реванш и на всем протяжении дороги вплотную подходит к ней, желая полностью и окончательно поглотить ее своей зеленой сплошной непроходимой тропической массой.

Периодически вдоль дороги встречаются фундо (fundo) - небольшие фермерские участки, на которых креолы и местные индейцы выращивают различные фрукты и содержат несколько кур. Большинство фундо представляют собой жалкие лачуги пиароа, построенные с использованием одновременно и пальмовых листьев, и кусков рифленого железа. Вокруг них располагаются лесные расчистки размером сто на сто метров, чуть больше или чуть меньше, за границами которых вновь многоярусной стеной возвышается тропический лес.

Километрах в двадцати пяти от Пуэрто-Аякучо останавливаемся на одном из таких фундо. Его хозяин - индеец-пиароа и Антонио готовы за пять тысяч боливаров (около трех-четырех долларов) пойти с нами в лес и показать как индейцы пиароа ловят и едят большого паука-тарантула или паука-птицееда.

Джунгли смыкаются за нами почти сразу - деревья стоят сплошной стеной - между гигантами сельвы с широкими опорными корнями нашли свое место деревья средней величины, повсюду растут еще более мелкие деревца и кустарники. Все это древесное буйство переплетено лианами различных видов, а сырой темно-коричневого цвета подлесок выстлан упавшими листьями, ветками и деревьями. Под пологом леса царит изумрудный полумрак, солнце почти не пробивается под кроны деревьев.

Стараясь успевать за пиароа, которые, расчищая себе дорогу мачете, идут прямо через лес, в котором нет и намека на какую-либо тропинку, постоянно спотыкаюсь то о какой-то корень или свисающую до земли лиану, то цыпляюсь за непонятно откуда взявшиеся шипы, то нога проваливается в какие-то ямки и норки. Из-за очень высокой влажности привычным жестом периодически смахиваю не то, чтобы пот, а просто уже какую-то воду с лица.

Наконец пиароа останавливаются возле одного из лежащих на земле трухлявых стволов, под который уходит в землю средних размеров норка. Один из пиароа поясняет мне, что там живет паук.

Индеец срывает попавшийся ему под руку длинный стебелек, и, прокручивая его вдоль оси, начинает медленно погружать его вглубь норки.

Через несколько секунд из нее выползает большой и мохнатый сантиметров семнадцать-двадцать в диаметре, недовольный тем, что кто-то его потревожил, паук-тарантул. Он делает какие-то агрессивные движения в сторону стебелька и руки пиароа, а индеец продолжает методично раздражать паука тростинкой. Ему необходимо, чтобы паук выполз из своей норки полностью, тогда он сможет схватить его. Но нет, какое-то неловкое движение и паук забивается обратно в норку.

К другой норке тарантула нас подзывает идущая с нами женщина-пиароа. У нее на спине, на перевязи висит маленький ребенок, но это ей совсем не мешает точно также, вертя соломинкой, выманить паука наружу.

На этот раз он вылезает полностью, ползет на нее - это его и губит. Она резким выверенным движением сверху - вниз прижимает мохнатое чудище к земле и ловко обхватывает все его длинные мохнатые лапки так, что он не может ее укусить. Затем она с куста срывает широкий листок, и, пользуясь им как салфеткой, отрывает у паука брюшко, убивая его.

Уже на фундо пиароа бросают паука на тлеющие угли костра, на которых его мохнатое тельце изжаривается несколько минут. Паук большой, поэтому у него уже есть какие-то начатки мышц, есть мясо, напоминающее по вкусу мясо рака.

Пиароа едят лапки и центр самого тельца, а два больших изогнутых когтя-клюва, которыми он наносит ядовитый укус, попросту выбрасывают.

- Укус этого паука смертелен? - спрашиваю я.

- Нет, его укус опасен, но не более чем укус осы, - отвечает Аксель.

На фундо я пробую фрукт гуама, созревший плод которого представляет собой длинный темно-зеленого цвета вытянутый стручок диаметром до трех и длиной в семьдесят-сто сантиметров. Такие стручки растут на одноименном дереве, по виду напоминающем нашу яблоню. Кучность созревших стручков на ветвях гуамы примерно такая же, как и кучность яблок на яблоне.

Перед едой стручок следует разломать двумя руками, производя вращательные движения, как бы делая ему “крапивку”.

Внутри стручка находятся несколько ростков-”горошин”, закутанных в плотную приятную на вид белую сладкую вату. Съедобна именно эта вата. На вкус она как сладкая сахарная вата, разве только очень сочная и имеет более утонченный и нежный вкус.

Антонио, видимо, уже не испытывает столь сакральных чувств к маскам вариме, как живущий всего в нескольких километрах от него старик-шаман со своей семьей.

Поэтому, когда мы возвращаемся в его деревню, по моей просьбе, он охотно показывает мне одну из масок вариме! Это - маленькая глиняная, коричневая маска, раскрашенная белыми и черными красками, отороченная короткой коричневатой материей. С его слов, эта маска олицетворяет собой злого духа.

Антонио спрашивает меня, сколько часов лететь в Россию. Отвечаю, что четырнадцать. В ответ он качает головой - так долго!

С собой у меня есть номер одного из российских туристических журналов, на страницах которого изображены снег, зима. Показываю его пиароа. Все собравшиеся с интересом смотрят. Но больше всего журнал нравится девочке-пиароа лет двенадцати. Увидев на красочных фотографиях зиму, она тут же говорит, что хочет побывать в России. Мне очень приятно слышать это. Я дарю ей журнал, и она берет его как бесценную реликвию.

 

Я пересекаю колумбийскую границу

В пригороде Пуэрто-Аякучо случайно знакомлюсь с французом, который в одиночку путешествует по Венесуэле. Он тут же предлагает мне:

- Давай пойдем в Колумбию.

- Так, опасно же туда идти, - отвечаю.

- Почему?

- Как почему? Это же мировой центр производства кокаина, люди пропадают каждый день. Да, и вообще, Колумбия - это южноамериканский вариант нашей Чечни!

- Да, брось, - говорит, - все нормально, идем.

Ну, идем, так идем.

Граница - условна - река Ориноко. Сначала плывем около часа на моторке вверх по течению реки Ориноко, потом входим в ее приток - реку Томо - уже на колумбийской стороне.

С двух сторон границы сельва вплотную подступает к воде. Мы причаливаем лодку к берегу и выходим на сушу. Никто не спрашивает никаких документов, не ставит штампа в паспорт.

На берегу стоит несколько домиков - это административные здания дирекции национального парка Тупарро. Вся администрация - это один человек. Колумбиец совершенно спокойно реагирует на то, что мы вот так запросто приплыли к нему из Венесуэлы. Мы просим его пойти с нами в горы, показать дорогу.

Он охотно соглашается, и мы отправляемся в путь. Прибрежная сельва быстро сменяется саванной.

Путь оказывается не близким, а солнце, по-прежнему, палит нещадно, поэтому колумбиец бежит назад к домикам, садится на легкий мопед, и пока мы идем по саванне, по очереди, сажая себе за спину на дополнительное сидение мопеда, перебрасывает нас к возвышающейся на горизонте горе, на которую мы вздумали взобраться, чтобы обозреть окрестности.

Гора покоряется нам с большим трудом - сердце работает на пределе, приходится постоянно останавливаться, чтобы отдышаться.

Но наверху нас ждет награда - с вершины горы открывается фантастический вид: на венесуэльской стороне видна величественная Ориноко, окаймленная бескрайнем морем сельвы, на колумбийской стороне - изумрудно-зеленая саванна, уходящая за горизонт, местами разряженная островками леса. На самой вершине горы в базальт вмонтирован маленький круглый металлический знак, обозначающий, что это территория республики Колумбии, высота горы - двести метров, дата установки знака – тысяча девятьсот шестьдесят шестой год.

Бескрайние просторы Амазонии вызывают двойственные чувства и ощущения.

С одной стороны, здесь много людских, пусть и небольших, поселений, но все они расположены вдоль рек, и большинство жителей таких селений - индейцы различных местных племен.

С другой стороны, пространства Амазонии до сих пор остаются практически безлюдными. Индейцы, живущие в деревнях, расположенных на берегах крупных рек или их более мелких притоках, в настоящее время носят обычную креольскую одежду (чаще всего, это футболки и шорты), а не свои традиционные набедренные повязки. Но по своему мировосприятию и повседневному поведению остаются реальными носителями исконных индейских традиций. Они ведут установившийся за века образ жизни, охотятся в сельве, как при помощи ружей (кому их посчастливилось добыть), так и при помощи луков и стрел или же духовых трубок.

Все они, по большей части, продолжают придерживаться своих традиционных верований и ритуалов, не утратили навыки жизни в сельве, саванне, горах (могут, к примеру, добыть огонь трением).

Первое же, что бросается в глаза по возвращении в Каракас, - бомжи на улицах города, которым нечего есть и они попрошайничают. У индейцев в Амазонии такого нет! Они накормят всех и дадут приют на ночь!

В международном аэропорту Майкетия перед отлетом обратно в Москву решаю упаковать свой багаж. Мне говорят, что сначала надо пройти досмотр “Antidrogen - антинаркотик”.

Экзотического вида креол-военный в белой каске и с белой же широкой повязкой “Antidrogen” на рукаве спрашивает меня:

- Кто вы, откуда?

- Путешествовал, был у индейцев в Амазонии, - отвечаю.

- О'кей, пакуйте свой багаж.

Мне закатывают в полиэтилен мой рюкзак, в котором лежат стручки йопо - этноботанический галлюциногенный материал традиционных ритуалов индейцев венесуэльской Амазонии.

Я иду на посадку в самолет. Впереди пересадка во Франкфурте-на-Майне, дальше Москва. Не загадываю на будущее, где и в каком племени я окажусь в следующий раз в Амазонии. Это путешествие закончено, все еще впереди!