МЕСОАМЕРИКА глазами русских первопроходцев

Центральная Америка Андрея Уфимцева

 

Чиапас. Русский взгляд

 

Сообщения о делах в Юкатане от Армины

 

Странные заметки странного человека

 

Рассказы путешественников

 

 

Малые народы Мира. Научно-поплярный проект Андрея Матусовского

 

Южная Америка Андрея Шляхтинского

 

Рассказы путешественников

 

 

 

 

 

Loading

 

 

 

 

Путешествия >

 

Отель «La Zorra» (колумбийские зарисовки)

Андрей Шляхтинский

 

Поношенный, ничем не примечательный внедорожник, под завязку забитый людьми, растрясал содержимое на узкой, скверной дороге, ведущей через горы на Запад. Два последних часа мы медленно ползли вверх по склонам Восточной Кордильеры. Абсолютная темнота за окном, внезапные повороты и тряска в сочетание с не прекращавшимся набором высоты лишний раз убедили меня в том, что я должен быть с самого начала благодарен судьбе, что она забросила меня в Амазонию. Еще свежи были в памяти ощущения, сопутствовавшие первому переезду через Анды, и теперь я с содрогание ждал того момента, когда машина доберется до самой высокогорной части своего маршрута.

Боже, почему человек не лама, парочку которых я заметил из-за отставшего тента рядом с придорожной лачугой! Почему люди по соседству если и не наслаждаются затянувшейся поездкой, то хотя бы не корчатся от головной боли, гудящих барабанных перепонок и дикого озноба! И только гринго в моем лице старается поустойчивее закрепиться на своем месте и не смотреть на пляшущие фары редких встречных машин. Он старается думать о хорошем: о горячем душе и чистых, белоснежно-чистых простынях… Но услужливая память выводит перед глазами фантомы той, самой первой поездки на Восток.

И вот, словно в прострации, я снова сижу у входа в какую-то лачугу рядом с заглохшим на подъеме грузовиком. Смеркается. Настоящая пурга! Здесь, чуть севернее экватора! Мириады летящих колких льдинок, холодных шариков. Белый верх и белый низ, белое небо подернутое серой дымкой. Вьюга. Слепящая, выматывающая душу, пронизывающая холодом ветра и ледяным огнем забившихся за воротник кристаллов льда. Тех, что, едва отогревшись, ползут стеклянными змеями по спине. И ветер… Неровный гул, и скрипы, и стоны, и визги. Шепот. Ветер. Кажется, что вот сейчас он прилетел, примчался сюда, чтобы снять урожай смерти немощными, тающими на ладонях, снежинками...

Ветер, перекатывающий жесткие волны парамос. Ветер, шумящий ужасом погрузившихся во тьму ущелий. Ветер, хохоча в истерике, ломящийся в дощатые стены лачуги. Хрипит, скрежещет в приступе собственного отчаяния, собственного бессилия. Собственного величия. Сумасшедшая пляска пурги. Вихри льдинок, пожирающие свет вечера. Пурга. Смеркается…

Слава богу, на сей раз, обошлось без снега. И на том спасибо. Но – увы, в тот вечер, точнее уже ночь, когда полусонная машина добралась до конечного пункта, искать приличный ночлег не хватило ни сил, ни желания. А потому пришлось ограничиться первым попавшимся на глаза клоповником, с зарешеченными битыми окнами и парой разваливавшихся недоразумений, внешним видом походивших на кровати. Это уже потом, прохладным солнечным утром, я перебрался в место, более приличествовавшее человеку, только вылезшему из сельвы. За вывеской «La Zorra – «Лисица», а вернее, для тех, кто знаком с местным арго – «Шлюха», скрывались горячая вода, чистые простыни поверх мягкой постели и новости по телевизору. И три дня откровенного безделья и привыкания к жизни в городе, в котором я пробыл всего одну, самую первую ночь после приезда в страну. Теперь же у меня появилось масса времени познакомиться с ним поближе. Во всяком случае, хотя бы почтить своим присутствием центральную площадь. И не хотелось думать ни о чем: ни о прошедшем, ни о будущем. Ни о сельве, ни о самолете, который вместе со мной вернется домой. Но уже тогда где-то в глубине явно не совсем здорового мозга начали зарождаться мысли о новой поездке. Джунгли, знаете ли, затягивают.

Впрочем, не всех. В последний день перед отлетом, завтракая в вестибюле своей «Шлюхи», я случайно познакомился с одним любопытным субъектом. Час был ранний, и соседние столики пустовали. Пока я ждал заказ, в ресторанчик вошел мужчина лет сорока пяти и, заметив меня, спросил, не помешает ли и спросил разрешения присоединиться. Он был не то французом, не то бельгийцем. Скорее последнее, если судить по акценту. Слово за слово, разговорились. Узнав, что я только-только с Востока и видя мое приподнятое настроение, бедняга принял меня за тронувшегося умом русского. Прожив уже довольно долго в этих местах, он был не самого лестного мнения о стране в целом и о сельве в частности. Пока я поглощал сок, омлет и кофе, мой собеседник, эмоционально жестикулируя, излагал свое видение реальности. Уж не знаю, чем он занимался последние несколько лет, но видно у человека накопилось и теперь он считал своим долгом растолковывать случайным знакомым, «что есть что». Его тирада воистину достойна того, чтобы процитировать ее в том виде, как я ее запомнил.

Мой собеседник о сельве:

«Знаешь, hombre, не буду скрывать – я похоронил иллюзию полюбить эти джунгли с первого мгновения, как очутился в них. Понимаешь, чтобы любить сельву надо либо родиться в ней, либо быть психом. Я, да и ты, в ней совсем чужие люди. Что до меня, то мне эти jungle осточертели очень и очень быстро, из чего я могу заключить, что мои мозги вполне нормальны. А вот твои, только не обижайся, судя по всему, немного того. Да, меня тошнит от нее. Мое сознание отказывается воспринимать это буйство растительности, влажность и поганую жару. Меня тошнит от того, что рассвет здесь всегда наступает в половине седьмого утра, а ночь изо дня в день – в семь вечера. Меня бесит неумолкаемый звон проклятых цикад и лягушек. Чертовы мошки норовят сожрать заживо. Лачуги без стен – пародии на дома, незавершенность и неустроенность жизни – вот что такое сельва. Понимаешь?

Всегда найдется дурак, который с упоением будет рассказывать тебе, что сельва – это рай. Не верь. Спроси его, сколько он пробыл там, и он ответит – два или три дня. Я не знаю, как выглядит ад, но запомни: сельва вполне способна его заменить. Ад здесь, на земле. Ты можешь существовать в сельве, но не жить. Запомни это».

Мой собеседник о стране и о Южной Америке в целом:

«Я тогда и полугода еще не проработал в этой дыре. Было хреново, и однажды стало совсем невмоготу. Помнится, в ту ночь на меня накатило, я не мог уснуть и не придумал ничего лучшего, как ввалиться в кабинет к начальнику отдела, сказать ему все, что думаю о нем, о работе, о жизни вообще и заставить его принять мой рапорт. Однако успел я тогда выполнить только первую часть задуманного. То есть ввалиться в его кабинет – он же у него и спальней был – a las cuatro de la madrugada, и в полнейшей темноте налететь на стеклянный стеллаж, где он хранил свою коллекцию колокольчиков. Красивые колокольчики у него были, кстати. Стекло оказалось прочнее моего лба. Я, чертыхаясь и проклиная на чем свет стоит, как раз поднимался с пола, когда старый говнюк включил свет. Представь, я и рта открыть не успел, а он уже выплескивал на меня целую тираду. Речь была мощная, однако, я ее до сих пор наизусть помню. Это надо было слышать! И как вспоминаю, озноб пробирает, ¡putcha! Знаешь, что он сказал? Он сказал мне: «Вот ты пришел сюда и говоришь, что тебе плохо (а я-то еще и слова не сказал, как это он догадался, хе-хе!), что ты больше не можешь смотреть на весь этот мусор на улицах и на зассанные подворотни. И, наверное, ты думаешь, дай-ка я угадаю, что твой шеф-мудак за многие годы в этом дерьме пообвыкся, плавать научился, чтобы оно – дерьмо – в рот не набивалось. Что ему здесь нравится, что он стал одним из этих недоносков, только в придачу ко всему еще и интеллектуал. Вот что ты сейчас думаешь. Но слушай сюда. Я хочу, чтобы было тебе известно: больше всех вас я хочу вернуться домой. Мне каждую ночь снится мой дом и, что хуже всего, я не могу к этому привыкнуть. И так уже почти пять лет. Пять долгих лет, ты себе даже представить такого не можешь. А ты здесь и шести месяцев не пробыл. Иногда я задаю себе вопрос, а на кой хрен нам все это нужно, какого черта это нужно мне, наконец? И вот тогда, когда снаружи вторую неделю льет дождь, а одежда не просыхает и покрывается плесенью, я зажигаю спичку и смотрю на пламя. Смотрю, как умирает единственный сухой на всю округу кусочек дерева, превращаясь в головешку. Смотрю до тех пор, пока не обожгу пальцы. Так вот, когда огонь, наконец, коснется кожи, я в очередной раз понимаю, что мы гнием здесь для того, чтобы там, дома, не пришлось гнить таким, как мы. Не пришлось гнить нашим женщинам и детям. Чтобы окончательно не выпустить это дерьмо за его нынешние границы. И тогда, когда-нибудь, не при моей жизни, кто-то построит здесь то, что можно было бы назвать домом. А теперь пошел вон, я спать хочу!»

Наш разговор продолжался еще и после того, как мой случайный знакомый расправился со своим завтраком. Не хочу сказать, что такое отношение иностранцев к местным условиям типично. Скорее наоборот. Но и подобное тоже встречается. Здесь все зависит от конкретного человека.

В конце концов, почти ВСЕ и почти ВСЕГДА зависит от человека.