МЕСОАМЕРИКА глазами русских первопроходцев

Центральная Америка Андрея Уфимцева

 

Чиапас. Русский взгляд

 

Сообщения о делах в Юкатане от Армины

 

Странные заметки странного человека

 

Рассказы путешественников

 

 

Малые народы Мира. Научно-поплярный проект Андрея Матусовского

 

Южная Америка Андрея Шляхтинского

 

Рассказы путешественников

 

 

 

 

 

Loading

 

 

 

 

Путешествия >

Тропа на тот свет

Андрей Шляхтинский, Наталья Ародзеро

 

Особая ночь. Ночь мистерии и волшебства. Ночь, которая приподнимет завесу, отделяющую мир индейцев от мира духов Старого Леса – супаи. Духов джунглей. Каждый из них, пришедших сегодня, не скроется от взора, опьяненного едкой горечью отвара волшебной лианы.

- Отец расскажет тебе о мунду пуме…

Я едва расслышал слова моего закадычного друга, неоднократного спутника по экспедициям и проводника в джунглях на северо-западе Амазонии – да простят мне, но имен я называть не стану, – ибо старался не оступиться на грязной жидкой тропке и не скатиться под откос, краем которого она вилась. Под вечер небо выяснилось, и из-за горизонта вышли четыре скромные звездочки истинного Южного Креста, блиставшие под большим распятьем так называемого Фальшивого Креста. Однако под сенью деревьев, куда не проникал свет звезд, было слишком темно. Поэтому я не стал выяснять детали предстоящей истории о каком-то фантастическом ягуаре, или пуме, как зовут его индейцы, а лишь сказал: «Хорошо». И мы продолжили путь сквозь заросли, держа курс на оранжевый огонек, мерцавший сквозь ветви буйной тропической растительности.

Добротная хижина старика-индейца, которую вместе с ним делили жена и младшие дети, стояла над глубоким обрывом, откуда в светлое время суток и в серебряные ночи полнолуния открывался завораживающе-колдовской вид на покрытые джунглями далекие холмы. Сейчас же, спустя два с половиной часа от захода солнца, пространство под длинным навесом с пальмовой крышей в пляшущем свете очага казалось погруженным в загадку, в ожидание чего-то важного, потустороннего.

Высокий жилистый индеец поджидал нас, неподвижно развалившись в гамаке. Негромко произнеся слова приветствия, он неторопливо поднялся и приблизился, предлагая нам присаживаться на маленькие деревянные чурбачки, заменявшие табуретки и стулья. Весь его вид выражал спокойствие, если не равнодушие, а во взгляде читалась отстраненность. Перекинувшись несколькими словами с сыном, он простился с ним, и мы остались наедине. Мой друг не захотел составить нам компанию пить айягуаску сегодняшней ночью, и по-кошачьи неслышно ушел во мрак, возвращаясь к себе домой. Исчез так, как умеют это делать только лесные индейцы, буквально растворяясь в воздухе.

Айягуаска… «Лиана смерти», «лиана мертвых», «лиана душ», «лиана призраков». Как только не переводят ее имя. Даже весьма известные путешественники и исследователи позволяют себе слегка переврать название, дабы напустить в свои рассказы побольше мистики. Забавно, но у одного поляка мне попался такой вариант как «соединяющая с духами», с пояснением, что она символизирует пуповину, связывающую видимый мир с потусторонним.

Айягуаску, растение и отвар, знают едва ли не все индейские племена амазонской сельвы. Он обладает замечательным свойством – вызывает видения, так как – выражаясь языком «белого человека» – являет собой сильнейший галлюциноген. Название «айягуаска» на языке кичуа состоит из двух частей. Первая – «айя»; слово, которым индейцы обозначают скитающиеся по сельве души умерших. Иногда они злые, иногда – добрые. Вторая – «уаска» или «гуаска». Так называют определенные виды лиан. Сегодня мы будем пить отвар из «лианы мертвых» и будем смотреть на могущественных духов джунглей, которые придут к нам.

Отвар из лесной лианы, известной среди ботаников под именем Banisteriopsis caapi. Она – самое популярное из всех так называемых священных растений южноамериканских индейцев. Ее варят, приготавливая напиток, который позволяет шаманам непосредственно общаться с иными, «сверхъестественными» мирами, общаться с «предками» или «духами-помощниками» и иметь видения во время инициаций, как это и по сей день случается с юношами племен охотников за головами – индейцами ачуар и шивиар. Среди двух последних айягуаска известна под названием «натем». В других местах, например, кое-где в Перу, ее зовут «каапи», а колумбийцы – «яхе».

Галлюциногенные свойства этой лианы обусловлены присутствием в ней алкалоидов гармалина и гармина, которые из-за своего свойства стимулировать «экстрасенсорное» восприятие, были когда-то известны под общим названием «телепатин». Это вещество у многих людей – как у лесных индейцев, так и у «белых» – вызывает ощущение полета души и яркие красочные видения. Шаманы, пьющие айягуаску, рассказывают о встречах со «сверхъестественными» существами. Например, индейцы племени конибо с берегов реки Укаяли в Перу говорят, что она помогает им разглядеть в воздухе демонов, а шаманы индейцев ачуар видят джунгли, в глубине которых полным-полно гигантских анаконд и ягуаров. Некоторые антропологи несколько смущенно отмечали в свое время, что конибо искренне удивлялись, когда, благодаря своей способности ясновидения, «наблюдали» жизнь современных городов, где им в действительности никогда не приходилось бывать. Так, индейцы, которые часто практикуют употребление айягуаски, время от времени собираются и, выпив отвар, предлагают друг другу увидеть всем вместе что-то одно. Например, они решают: «Давайте увидим города!» Конибо потом спрашивали «белых», что за странные штуки так быстро носятся по улицам городов. Они в своих видениях наблюдали автомобили, с которыми в реальной жизни не были знакомы.

Как правило, шаманы используют отвар из лианы Banisteriopsis чтобы вернуть души больным пациентам или узнать у духов, кто навел на человека порчу. Айягуаска также применяется в разнообразных магических обрядах и действах: шаманы и знахари индейцев кичуа превращаются в птиц или других животных – как правило, ягуаров, чтобы навредить врагам.

На «бытовом» уровне айягуаска применяется индейцами как сильнодействующее лекарство, в частности – слабительное. Головорезы ачуар и шивиар считают, что могут встретиться со своими духами-помощниками только в видениях, вызванных этим напитком; а поскольку причиной болезней в первую очередь является колдовство, священное снадобье помогает обнаружить истоки заболевания.

Шаманы пьют айягуаску чуть ли не ежедневно для того, чтобы лечить самые различные заболевания. Как душевные, так и телесные недуги. Но при всех своих свойствах галлюциногена лиана не является наркотическим средством, вызывающим привыкание. Мы со стариком-индейцем будем пить, чтобы очистить тело. Я буду пить ее, чтобы вернуть себе привычный образ мыслей и то ощущение мира, которое изрядно притупилось за время моего долгого отсутствия в джунглях. Ведь всего через день мне с индейцами предстоит уйти далеко в сельву, где мы проведем несколько недель за постройкой нового большого каноэ, охотой и рыбалкой. Так что «почистить» и тело, и мозги – совсем нелишне.

- Брат, ты как хочешь пить? Со светом или без света? – спрашивает старик.

- Лучше без света.

- Да, лучше без света, – соглашается он.

- Мне рассказывали, что некоторые пьют при свете, – вступает в разговор невысокая худенькая старушка, жена старика. – При свете тоже пьют.

- Нет, когда светло не годится. Всегда пили без света, и сейчас будем делать, как раньше, – настаивает на своем старик.

Женщина не спорит. Она все равно не будет пить сегодня. Старушка куда-то пропадет, а индеец передвигает свой чурбачок так, чтобы мы с ним сидели в пол оборота, почти напротив друг друга.

В воздухе повисает короткая пауза.

- Когда будешь готов, скажи. Сейчас можем поговорить.

- Ачи, – прошу я, используя в своей речи уважительную форму обращения к старшим, хотя по правилам этикета вполне мог бы говорить старику «уауки», то есть «брат», – расскажи о мунду пуме.

- О мунду пуме…, – старый индеец сидит, упершись руками в колени и глядя в землю. – Я не много знаю о ней.

Это не правда. Старик прекрасный рассказчик и держит в памяти не один десяток интереснейших индейских сказок и легенд. Но сейчас, как ни раз прежде, он хитро улыбается и делает вид, что давно все позабыл. Хочет, чтобы его попросили еще. И я прошу.

- Мунду пума – это самая большая пума, которая есть в мире, – начинает он. Она жила раньше, сейчас ее уже нет. Сейчас нет, потому что ее убили. Эта мунду пума ела всех людей в общинах, в селениях. Приходила и съедала всех до последнего.

Чуть выше по реке и отдельно от других жила одна семья – отец, сын и мать. Все боялись мунду пуму, а сын говорил, что не боится ее. Но он храбрился, врал, когда говорил так. На самом деле сын тоже боялся.

Итак, мунду пума пришла как-то в соседний дом, который стоял метрах в ста от того, где жила семья. Пришла и принялась пожирать всех, кто жил в нем. Люди кричали. И тогда отец сказал:

- Иди и убей мунду пуму, раз ты ее не боишься!

Сын пошел, но как только увидел ягуара – тут же сбежал назад, пронесся через дом и пропал где-то. Тогда отец взял…

- Слушай! Ты слышал? – старик внезапно прерывает рассказ и указывает мне рукой в сторону черных зарослей, откуда только что донеслись два коротких, не слишком громких, но не совсем обычных свиста. Если бы не замечание индейца, то я бы не обратил на них внимания: мало ли звуков в ночных джунглях. – Ты слышал? – повторяет свой вопрос старик.

- Да. Кто это?

- Это супаи.

- Супаи? Какой супаи?

- Я не помню его имени. Но он всегда приходит и свистит, когда собираются пить айягуаску.

-А почему ты думаешь, что это дух? Может быть, это лягушка?

- Нет, брат.

- А как этот супаи узнает, где собираются пить?

- Не знаю. Но так всегда случается. Он приходит и свистит только два раза, – говорит старик. А затем, как ни в чем не бывало, продолжает рассказ:

-… он взял в одну руку копье с наконечником, как у гарпуна, как мачете – здесь сейчас таких копий нет, они называются «рьён», в другую руку мачете и пошел к мунду пуме. Та уже сожрала всех и собиралась уходить. Охотник крикнул, и пума обернулась, бросилась на него. Но старик пронзил ее копьем. После этого он возвратился домой. Вместе с женой они отыскали сына, привели его к мертвой мунду пуме и заставили засунуть руку ей в задницу. Так сделали для того, чтобы сын убедился, что та действительно умерла, и чтобы перестал быть нервным. Так убили мунду пуму.

Старик замолкает, и хижина погружается в тишину. Маленькие дети давно легли спать. Старушка тоже куда-то исчезла, и лишь костер тускло мерцает, обессилевший, бросая мечущиеся красные отсветы на целую груду огромных глиняных горшков, в которых индеанки хранят закваску для чичи – перебродившего «пива» из вареных и пережеванных женщинами корней кустарника маниока. Я понимаю, что настроение и атмосфера стали подходящими для того, чтобы пить айягуаску.

- Ачи, давай пить, – говорю я старику.

- Давай, – соглашается тот.

Поднявшись с чурбачка, он, не торопясь, идет в другой конец хижины, достает маленький стаканчик, в который из закопченного горшка сливает густую рыжую жидкость. Это и есть айягуаска. Растения для нее индеец собрал рано утром и варил до полудня, пока на дне не осталось всего ничего – миллилитров сто пятьдесят. Затем появляется обычная вода в пиале, сделанной из половинки круглого плода.

Старик снова присаживается на свой чурбачок и протягивает мне стаканчик с мутной рыжей жидкостью. Я уже неоднократно пил айягуаску и в джунглях близ колумбийской границы с индейцами сиона, и в других местах Амазонии. Однако тогда это было в присутствии шаманов. Отец же моего друга не шаман. Во всяком случае, насколько мне известно. Вот его отец, старый Блас, что умер год назад, тот действительно был известным шаманом. Собственно говоря, именно поэтому старику столько известно про духов джунглей – супаи, про разные растения и животных. Сегодня мы пьем вместе.

Горечь во рту и мимолетный позыв к тошноте. Несколько раз полощу рот чистой водой из пиалы и тут же сплевываю ее на утоптанный земляной пол. Старик делает то же самое. Теперь остается только ждать, и мы молча, неподвижно сидим каждый на своем чурбачке, устремив взгляд куда-то вдаль. Притушенный костер почти не дает света. Стрекот кузнечиков да многоголосье древесных лягушек. Часов нет, но, должно быть, прошло уже минут двадцать, быть может – полчаса.

Щщщщщщщ… Звук едва слышный, но в то же время отчетливый доносится до уха снаружи, из темноты. Вскидываю голову, верчу ею, пытаясь поймать направление. Не выходит. Кажется, что ветер пробежал по кронам деревьев: вроде бы нигде и, в то же время, повсюду. Будто жужжит крыльями дикая пчела.

Индеец замечает мой непроизвольный жест, слышу его шепот:

- К тебе пришло? Брат, к тебе пришло?

Начиная терять ощущение действительности, погружаясь в туман, застилающий мысли, отвечаю ему:

- Да, кажется да.

Я сам пока что не уверен. Сколько раз пил айягуаску, и каждый раз этот переход из одного состояния в другое не могу осознать с достаточной ясностью. Голова идет кругом, все вокруг теряет четкость и остается резким в то же время. В горле зарождается тошнота. Сначала я пытаюсь бороться с нею, пока она не становится настолько сильной, что я больше не в состоянии ее сдерживать.

- Меня будет рвать.

- Иди туда, к дереву. Иди туда, к дереву. Ты сможешь?

- Да, я сам.

Быстро бреду под откос к высокому дереву на краю обрыва. Ноги ватные, перед глазами все плывет. Шум ветра в ветвях уже не смолкает, а напротив, лишь усиливается. Сквозь него приходят новые звуки. Сначала едва слышные, но постепенно нарастающие крики гигантской жабы-уин и грудной вибрирующий голос маленькой желтоглазой совки-бульюкуку. Они совсем рядом. Но где?

Меня рвет. Хотя рвать особо нечем, так как я накануне специально ничего не ел, зная, что после столь длительного перерыва без айягуаски первая реакция организма – это спазмы желудка. Из носа течет, глаза слезятся. Изо рта к земле тянется не то заблудившаяся сопля, не то слюна. Да, выгляжу я, наверное, неважно. Открываю глаза, гляжу в сторону едва угадывающейся во тьме хижины, где остался старик. Изумрудные всполохи-молнии, словно стрелы дождем сыплются с небес. Перед глазами ползут полупрозрачные узоры. Вот это анаконда, это – пищку амарун, огромный удав, бесподобно красивый, будто радуга, живущий в глубине джунглей. Змеи ползут по рукам, обвивают мое тело. Слабость в ногах… Изумрудные звезды нескончаемым потоком метеоров сгущают воздух.

Слабая вспышка света со стороны хижины. Еще одна. Еще. Старик указывает путь, не дает мне поддаться слабости и остаться на краю джунглей, в зарослях. Навечно. Спотыкаясь, медленно возвращаюсь.

Глаза привыкли к темноте, и я отчетливо вижу темную сгорбившуюся фигуру старого индейца, сидящего на чурбачке. Начинаю сомневаться, старик ли это. Вроде бы он, а вроде и нет. Он резко крутит головой и постоянно зевает, громко, с шипящим свистом выдыхая из легких воздух. Старик ли это? Нет, похоже, что рядом со мной скорее хохлатая гарпия, атун чульяли анга – огромная, неимоверно сильная хищная птица, а не человек… Мысли медленно ворочаются в голове, теряясь в оглушающей какофонии звуков джунглей, в которых можно утонуть, раствориться навсегда…

Опять спазмы. Шатаясь, бреду к уже знакомому дереву. Желудок пуст, только крючит, да слезятся глаза и нос. Опять вспышка света, опять ужасно долгая дорога к ставшему таким родным чурбачку.

- Ты в порядке? – шепот старика.

- Да, – единственное, что мне хватает сил выдавить из себя.

- Брат, оставайся здесь. Оставайся здесь, никуда не уходи. Я сейчас вернусь. Никуда не уходи.

Индейца тоже прихватило, и он бесшумно, словно ступая по воздуху, уходит за черную стену джунглей. Я смотрю по сторонам и вижу все ту же хижину, все те же большие пузатые горшки, тлеющий красными углями очаг. Я вижу, как маленькие, ростом с ребенка, размытые тени бродят, появляются из ниоткуда, и точно также исчезают, тая в воздухе. Это духи-супаи. А может, это айя – умершие души, странствующие по земле в мире людей. Нет, все же супаи. А вот и айя, бредущая рядом с хижиной, но не заходящая под соломенную крышу. Худая, слегка сгорбившаяся, кажущаяся нереальной фигура, потусторонняя, будто лишенная плоти. Чьи-то красные глазки-точки, не мигая, смотрят на меня из-за деревьев. Мне все равно.

Опять тошнит, а старик еще не вернулся. А может, это был не человек? Может, мне привиделось? Тошнота становится все нестерпимее; поднимаюсь и медленно – кажется, весь мир вздыбился в неторопливом танце – бреду тропой к обрыву.

Изумрудные звезды стрелами сыплются с небес на землю, все те же дикие вскрики за непроницаемой стеной джунглей, шуршание и хлопанье крыльев, звуки рассекаемого воздуха и шорохи опавшей листвы под чьими-то лапами.

Робкий голосок, прячущийся где-то глубоко внутри, подленько нашептывает: «Неужели это никогда теперь не кончится? Что ты будешь тогда делать, если мир для тебя навсегда останется таким, как сейчас?» И отчего-то в голову некстати приходит глупейшая мысль: мое второе «Я» озабочено тем, как я буду выглядеть со стороны, если мир вокруг уже никогда не вернется для меня в свое «нормальное» состояние, не примет будничный вид. Догадается ли кто-нибудь, что я теперь вижу вещи, которые недоступны глазам остальных? И если догадаются, то как поведут себя? Будут ли они опасны для меня?

Но даже эти беспокойные мысли тонут в образах старого-нового мира. Надо возвращаться и я пытаюсь идти. Слабость и апатия наваливаются с новой силой. Зачем идти эти такие невообразимо долгие три десятка шагов, когда можно присесть или даже прилечь прямо здесь, на земле. Поддаюсь искушению…

Слабенькая вспышка, еще одна и еще. Но мне уже все равно, я останусь отдыхать здесь, в джунлях. Здесь хорошо, здесь все необычно и захватывающе-страшно. Настолько страшно, что иной раз боязно разлепить веки. Так, приоткроешь глаза и снова зажмуришься. Нет, я не пойду в хижину. Останусь в джунглях… Здесь хорошо… Я не хочу возвращаться…

Чувствую, как чья-то твердая рука поднимает меня с земли и настойчиво тащит в темноте. Что это? Кто? Куда? Старик! Старик пришел и помимо моей воли возвращает меня в хижину, усаживает на длинную импровизированную лавку из двух чурбаков и доски.

- Брат, брат, ты выдержишь? Да? Нет?

Мне совсем худо, но я выдавливаю из себя «да».

- Сколько раз тебя схватило?

- Два раза, – еле ворочается язык и клонит в сон. Хочется лечь и уснуть. – Ачи, я прилягу?

- Ложись, ложись… Ты выдержишь? Еще два раза.

- Да, я выдержу.

Опьянение непостоянно, захлестывает волнами и отпускает. Оно то усиливается, продолжается некоторое время, – сколько, я не знаю – то отпускает, и тогда мир становится чуть более привычным. Снимаю обувь – странно, но я четко понимаю, что надо снять обувь и не пачкать лавку грязными ногами. Вытягиваюсь во весь рост. Неожиданно появляется маленькая старушка и заботливо подкладывает мне под голову какую-то ветошь. Беспрестанно зеваю. Кажется, что еще чуть-чуть и мой рот растянется до ушей. И что не рот это вовсе, а пасть. Я лежу на скамье, и вроде бы уже не я. Сказать точнее, лежу-то я. Но вот тело не человека – животного. Большого хищника. Гибкого, ловкого и сильного, лениво потягивающегося в дреме.

Все идет кругом, глаза и нос слезятся. Старый индеец снова и как-то вдруг очутился на своем чурбачке. Он сидит, и время от времени глубоко зевает, звучно выдыхая воздух. Я вижу его силуэт. Но его ли? Или же птицы?

Над головой шум крыльев. Открываю глаза, оглядываюсь, но никого не вижу, хотя звуки громкие и отчетливые. Наверное, летучие мыши. Или – нет? Может, это супаи? Да не все ли равно… Красная пума неслышно, крадучись взбирается по длинной приставной колоде с вырубленными в ней ступеньками во вторую свайную хижину, стоящую рядом. Характерный гибкий силуэт хищника, длинный хвост и неслышная поступь…

Слышу, как старик начинает сначала негромко, а потом все отчетливее и яснее насвистывать мотив. Он кажется мне до боли знакомым, но откуда он известен – загадка. Вслушиваюсь в повторяющуюся беспрестанно мелодию. Вот оно! Вот! Так разговаривает совка-бульюкуку, чей голос доносится сейчас из джунглей. Старый индеец говорит с птицей-человеком. Голоса обоих завораживают и околдовывают. Это их песня. Старик говорит с джунглями на языке джунглей.

У меня своя песня, свои слова, которым меня научили на берегах далекой реке на севере. Песня, сначала тихо и монотонно, потом все громче сама собой, словно вода, льется изо рта.

Опьянение медленно отпускает. Похоже, я уже могу подняться и сажусь. Каждый из нас поет свою песню, песню для себя самого.

Мир все еще не обрел привычного образа. Холодно, как же холодно! Знобит. Опять появляется старушка и дает что-то старику. Он накидывает на себя какую-то тряпку и приближается ко мне. В руках его ткань, и он помогает мне закутаться в нее. Молча сидим, и каждый думает о своем. О том, что было пережито, и дыхание чего, ощущения чего еще свежи в памяти. Проходит минут пятнадцать, и озноб сменяется жаром. Скидываю с себя тряпку. Старик интерпретирует сей жест однозначно: мне нужно справить «большую нужду». Впрочем, о том, что я хочу справить ее сам я до поры до времени не догадываюсь. Индеец же поднимается и говорит мне, чтобы я шел вглубь джунглей, «воо-о-он туда». Иду, и понимаю, что еще чуть-чуть и быть мне выпачканным собственным же дерьмом. Едва добегаю до места, указанного индейцем. Какое облегчение…

На следующее утро между моим другом и мной состоялся странный разговор.

- Уауки, отец просил у тебя вчера табак? Ты помнишь? – мой приятель, сидя в гамаке, как раз доплетал челноком накидную сеть для ловли панцирных сомов на речном мелководье.

Табак? Я честно пытаюсь припомнить, когда старик мог просить табак. Не выходит.

- Не-ет, – ничего другого я не могу сказать. – А когда это было? Он просил?

- Да, говорит – просил, но ты ничего не ответил.

- Я не помню этого. А зачем ему понадобился табак?

- Иногда табак разводят в воде, и настой пьют через нос. Мы зовем его «руна тауаку». Когда хотят поскорее избавиться от айягуаски, то пьют табак. Табак всегда нужен. На всякий случай. Ты вчера чуть не умер. И отец сказал, что ты был медведем. Он видел тебя, как большого медведя, который ищет, кого бы сожрать.